Она заговорила торопливым шепотом:
— Мне надо было переговорить с вами раньше.
— Андреа, что случилось?
— Вот это. — Она вынула руку из кармана. — Это пришло по почте утром, завернутое в простую бумагу. Адресовано мне.
Эллери не взял то, что она ему протянула. Некоторое время он внимательно рассматривал предмет, который она ему показывала, затем перевел взгляд на нее. В дрожащей руке Андреа держала гипсовую статуэтку из трех фигурок, неровно покрытых красной краской. Статуэтка изображала трех обезьянок на пьедестале. Одна приложила лапу ко рту, другая — к глазам, третья закрывала лапами уши.
— Не произноси злого, не созерцай зла, не слушай злого, — тем же горячим шепотом пояснила Андреа. — Или что-то вроде этого. Ну не безумие ли? — Она истерично рассмеялась. — Но меня это пугает до смерти.
— Новое предостережение, — нахмурился Эллери. — Наша дичь явно нервничает. Оберточную бумагу не выкинули?
— О! Я тут же ее выбросила. Я была уверена, что вам от нее никакого толку.
— Ах ты! Что за самонадеянные люди! Опять начудили. Там же могли быть отпечатки пальцев… Биллу говорили?
— Нет. Не хотела его беспокоить. Бедный Билл! Он был для меня такой опорой все эти дни.
— Положите статуэтку обратно в карман, — быстро приказал Эллери. — Кто-то идет.
Дверь лифта открылась, и показалась высокая фигура.
— А, Джоунс! Привет, дружище! Рад вас видеть, — приветствовал его Эллери.
Андреа вспыхнула и бросилась в апартаменты. Угрюмый подбитый глаз Джоунса неотрывно взирал на дверь, за которой она скрылась.
— Получил ваше приглашение, — пробасил он, явно находясь в крепком подпитии. — Сам не знаю, какого черта я пришел. Меня здесь не очень жалуют.
— Подумаешь, — весело бросил Эллери, — меня здесь тоже не жалуют.
— Так что там, Шерлок? Новые находки?
— Думаю, вы с удовольствием присоединитесь к нам. Мы все направляемся в Трентон на следственный эксперимент.
Джоунс рассмеялся:
— Да хоть к черту на рога! Мне все едино.
* * *
Солнце стояло уже над деревьями по берегам Делавэра, когда они доехали до одинокой хижины около Морского терминала. Эллери на своем «дюзенберге» возглавлял небольшой караван. Он вел его кружным путем по предместьям Трентона, выезжая на Ламбертон-роуд со всеми мерами предосторожности, чтобы, не дай бог, не привлечь внимания вездесущих репортеров, бродящих по улицам города.
День выдался жарким. Листья на деревьях вокруг хижины не шевелились и казались в своей неподвижности вырезанными из фанеры, что делало общую картину какой-то нереальной: будто вокруг не живая природа, а грубые театральные декорации. Даже поверхность реки, сверкающей между деревьями, выглядела вылитой из стекла. Стоящая в глухом месте хижина только дополняла это впечатление плохо намалеванного пейзажа.
Никто не перекинулся ни словом, когда Эллери, бросив во все стороны беглый взгляд, повел свою неприветливую компанию в дом. Приехавшие изо всех сил старались не показать волнения. Все, кроме Джаспера Бордена, чей острый живой глаз на отчеканенном из железа лице, похоже, не упускал ничего, силились сохранить безразличный, даже скучающий вид. Финч с Биллом кое-как катили инвалидную коляску со стариком. Но в конце концов все оказались внутри хижины и распределились у стен, тихие, как испуганные дети. Зажгли настольную лампу, которая рассеяла наступающие сумерки. Эллери занял место в центре комнаты.
Он долго молчал, давая всем время немного привыкнуть к атмосфере дома, в котором, по-видимому, ничего не изменилось с той роковой ночи несколько недель назад, не считая, разумеется, того, что пространство за столом было пусто и с вешалки вместе с запахом смерти исчезли костюмы. Но после того как вошедшие расположились там, кто сидя, кто стоя, и слегка успокоились, все это постепенно стало возвращаться благодаря услужливой деятельности воображения. Так что скоро каждый уже видел то, что было тогда, вплоть до распростертого на полу тела Гимбола.
— А теперь, с вашего позволения, — вдруг сказал Эллери, направляясь к двери, — я схожу за реквизитом. Уж коль мы ставим драму, будем пользоваться и соответствующей терминологией. Прошу всех оставаться на местах и не двигаться.
Он быстро вышел, закрыв за собою дверь, а Билл встал и загородил ее собою изнутри. Задняя дверь была закрыта. И вдруг в повисшей в мрачном помещении тревожной тишине послышался какой-то шум, у всех в глазах промелькнуло что-то вроде паники. Открылась задняя дверь. В дверном проеме возникла высокая фигура Эллы Эмити.
— Привет! — протянула она, озираясь. На ней не было шляпы. Рыжие волосы, подсвечиваемые снаружи, горели, создавая вокруг ее головы подобие нимба. — Это малышка Элла, ребята. Можно войти? — Она спокойно вошла, закрыла за собой дверь и встала спиной к ней, осматривая всех блестящими глазами.
Но через некоторое время опустила глаза. Ноздри репортерши возбужденно раздувались.
— Так, значит, в этой дыре его уделали, да? — пробормотал Джоунс, уставившись на пустое пространство за столом.
— Замолчи, Берк! — раздраженно выкрикнул Финч.
Рука сенатора Фруэ на секунду прекратила теребить бороду, но тут же возобновила свои движения с еще большим усердием.
Андреа сидела в кресле, которое в день убийства занимала Люси Уилсон. Она совсем не двигалась и казалась спящей. Голова Билла, напротив, непрестанно вертелась из стороны в сторону, а на его загорелых щеках полыхал лихорадочный румянец.
Передняя дверь открылась, и все как по команде дернулись, но это был Эллери с большой сумкой в руках. Он закрыл за собой дверь и повернулся.
— Элла Эмити, — проворчал он. — Ну и ну, Элла! Ты-то откуда? — Видно было, что он чем-то обеспокоен.
— Пташки нашептали мне утром, — весело откликнулась рыжеволосая репортерша. — Дескать, тут что-то должно произойти. От вас ведь приглашение не поступало.
— Как вы сюда добрались?
— Пешком. Полезно для фигуры. Да не берите в голову, дорогой, — я ничего не прячу и ничем не помешаю. Я любовалась луной на реке или загорала. А, не важно. Так что здесь происходит?
— Помолчите, и сами узнаете.
Эллери направился к столу и поставил на него свою сумку.
— Билл, я хочу, чтобы ты у меня был на посылках. Надо съездить в город.
— Чего? — проворчал тот.
Но Эллери подошел к другу и что-то шепотом на ухо объяснил. Энджел закивал. Затем, бросив на всех воинственный взгляд, распахнул дверь и исчез. Эллери, который, как можно было подумать, особенно пекся о двери, подошел и вновь ее закрыл.
Не проронив ни слова, он вернулся к столу, раскрыл сумку и стал доставать оттуда разные предметы. Это были реальные вещи, находившиеся в комнате в момент преступления, те самые, что забрал отсюда Де Йонг после первого обследования. В это время послышался шум мотора. Занавески на окнах были опущены, поэтому видеть, что происходит на улице, никто не мог, но все знали, что это Билл Энджел едет с таинственным поручением в Трентон, и тревожно переглядывались. Машина у Билла, очевидно, никак не заводилась. Мотор ревел довольно долго, и потому, когда Эллери начал говорить, присутствующим пришлось нагнуться в его сторону. Как-то вдруг совсем стемнело, и лампа оказалась очень кстати.
— Ну вот, — начал Эллери, поставив последний предмет на свое место. Лампа хорошо освещала его высокую фигуру. — Мизансцена готова. Как видите, костюмы Гимбола на вешалке; письменный набор для Билла Энджела в оберточной бумаге на каминной доске; пустая тарелка снова на столе около лампы. Не хватает только тела жертвы. Но это, надеюсь, восстановит ваше воображение.
Он показал рукой за спину; все послушно уставились на то место за столом, куда он указывал, и, хотя ничего, кроме бежевого ковра, там не было, каждый живо представил себе на нем распростертое тело.
— Теперь позвольте напомнить вам, — оживленно продолжал Эллери с блестящими от света настольной лампы глазами, — события, предшествующие тому, что случилось в тот день, 1 июня. Эта реконструкция поможет вам понять все, что произошло. Я составил последовательную схему, пусть не идеально точную, но приблизительно верно размечающую время каждого отдельного события, что достаточно для нашей цели.
Сенатор Фруэ попытался его перебить, но сначала ему пришлось облизать пересохшие губы.
— Какова бы ни была эта цель, — наконец выговорил он, — на мой взгляд, это самая возмутительная…
— Сейчас слово джентльмену с Восемьдесят седьмой улицы, сенатор, — перебил его Эллери. — Буду вам премного благодарен, если вы помолчите, как, впрочем, и все остальные. Потом у вас будет неограниченная возможность говорить, сколько душе угодно.
— Помолчи, Саймон, — живой стороной губ произнес Джаспер Борден.
