Петр I сам говорил о себе приближенным: «Полезное я рад слушать и от последнего подданного. Доступ ко мне свободен, лишь бы не отнимали у меня времени бездельем». 27 июня 1721 года во время празднования в Петербурге юбилея Полтавского сражения, когда Петр I как полковник стоял в строю Преображенского полка, к нему трижды подходил пьяный крестьянин Максим Антонов. Когда фурьер Емельян Аракчеев попытался арестовать Антонова, тот начал яростно сопротивляться. В завязавшейся драке на поясе у Антонова вдруг обнаружился нож. В итоге было признано, что его попытки подойти к государю поближе не были случайны, и Антонова без всякого расследования сослали «в вечную работу» в Сибирь. По словам же самого потерпевшего, он всего лишь захотел засвидетельствовать «царю-батюшке» свое почтение. Пьяный вид мужичка к обстоятельствам, смягчающим вину, не причислялся.
До нас дошел рассказ одного денщика царя Петра, наглядно иллюстрирующий всю уязвимость царской особы, вызванную открытостью Петра. Однажды вечером в 1720 году в Летнем дворце собрались на совет министры. «В это время, пользуясь темнотой и невниманием слуг и денщиков, в переднюю прокрался какой-то незнакомец, под пазухой у него виднелась киса… вроде тех, в каких секретари и писцы того времени приносили к рассмотрению или подписи своим начальникам различные дела… Незнакомец не обращал на себя внимания еще и потому, что стоял совершенно равнодушно и спокойно и в течение нескольких часов с кисой под мышкой терпеливо ждал выхода государя. Наконец совет кончился, царь Петр I по обыкновению пошел проводить своих министров в прихожую… Государь… пошел было уже назад к себе в комнаты; незнакомец… решительно последовал за ним… Один из служителей побежал за незнакомцем и в дверях передней загородил ему дорогу… Петр услышал шум и, обернувшись, спросил: „Что там?“ Должно быть, могучий голос и грозный вид Петра испугали злодея: у него вывалилась из-под пазухи киса, а из-под нее выскочил „превеликий нож“. Преступник пал на колени и признался в своем умысле. Государь сам схватил его и спросил: „Что ты хотел с ножом сделать?“ — „Тебя зарезать“, — отвечал преступник. „За что? — продолжал спрашивать Петр с совершенно спокойным духом. — Разве я тебя чем обидел?“ — „Нет, — отвечал злодей, оказавшийся раскольником, — ты мне никакого зла не сделал, но сделал нашей братии и нашей вере…“ — „Хорошо, — продолжал Петр, — рассмотрим это“. Государь велел взять преступника под караул и ничего с ним не делать, пока он его завтра сам обстоятельно не расспросит».
К сожалению, на этом рассказ царева денщика кончается и для истории остались неизвестны ни имя раскольника-террориста, ни его дальнейшая судьба. Не известно также, был ли он передан в Тайную канцелярию или после допроса царь сразу же вынес ему свой приговор. Серьезные исследователи относятся к этому рассказу как к легенде, не подтвержденной никакими документальными данными. Но если этот случай действительно имел место, то охраной дворца была допущена непростительная ошибка. Судя по всему, этот неизвестный мог не впервые посещать дворец, не случайно он выглядел так, что не привлек к себе внимания, замаскировавшись под секретаря или писца. Видимо, он проводил предварительно изучение обстановки внутри дворца, и тем не менее ни это первое его посещение, ни последующее не насторожили охрану. Пребывание же в течение нескольких часов в прихожей дворца никому не известного человека, явно кого-то ждущего, вообще кажется необъяснимым промахом охраны.
Петр I часто ездил за границу, и во всех его поездках по стране и за рубежом рядом с ним, кроме ближних сановников, находилась его верная охрана — денщики. Так, в 1717 году в поездке в Голландию и Францию его, кроме дипломатов графа П. А. Толстого, князя Б. И. Куракина, барона П. П. Шафирова и других членов свиты, сопровождали денщики: графы А. Б. Бутурлин, П. И. Ягужинский и И. Орлов, а также духовник, несколько придворных служителей и небольшая команда гренадер. Среди денщиков царя тогда особенно выделялся будущий генерал-прокурор Сената П. И. Ягужинский. Он был статен, красив собой и по своему характеру слыл весьма подходящим человеком для этой хлопотливой должности, требовавшей сметливости, исполнительности, способности делать все быстро и, кроме того, умения угодить государю и не нажить себе врагов среди окружающих высокопоставленных лиц, с которыми денщикам приходилось часто сталкиваться.
В 1724 году Петр I ко дню коронации Екатерины I для ее почетной охраны сформировал роту драбантов-кавалергардов в количестве 70 человек. Командовать ею царь поручил близким к себе лицам — первым ее командиром стал П. И. Ягужинский с чином капитан-поручика, в день коронации, в мае того же года, он был пожалован орденом Святого апостола Андрея Первозванного. На офицерских должностях, кроме него, было трое генералов и полковников, а рядовой состав (60 человек) отбирали из числа рослых, статных и красивых обер-офицеров. Драбантам Петра была присвоена особая форма, отличавшаяся необыкновенной красотой и богатством отделки: зеленые кафтаны, красные камзолы и рейтузы с золотыми галунами. Сверх кафтана надевался ярко-красный супервест, украшенный на груди Андреевской звездой, а на спине — двуглавым орлом. Головной убор представлял собой шляпу с плюмажем! Это великолепие дополняли вороные кони, серебряные трубы и литавры (в роте были 2 трубача и 1 литаврщик). После коронации роту, однако, расформировали, всех вернули в свои полки, а мундиры сдали в Московскую мундирную контору.
Обязанности лейб-шютца, то есть стрелка, охранявшего Петра I в походах и сражениях, говоря современным языком, личного телохранителя, выполнял «первый русский солдат» С. Л. Бухвостов, портрет которого в мундире Преображенского полка находится в Русском музее в Петербурге.
О нравах того времени и роли денщиков царя при дворе повествует занятная история, рассказанная уже упоминавшимся исследователем эпохи Петра I, историком второй половины XIX века М. И Семевским.
Как-то один из денщиков царя из древнего дворянского рода А, Д. Татищев провинился, и в наказание царь повелел отодрать его нещадно батогами под окнами дворца. Пытаясь оттянуть время расправы, виновник выбежал из дворца и, натолкнувшись на кабинетного секретаря Замятнина, решил вместо себя подставить его под наказание. Запугав его ложной вестью о том, что государь давно разыскивает его и страшно гневается, Татищев привел писаря к месту экзекуции, где его уже ждали барабанщики и палки. Царь, занятый делами, в это мгновение показался в окне и крикнул: «Раздевать!» Секретаря его величества тут же раздели, бросили на землю и начали пороть. Но царь торопился в Адмиралтейство и вскоре крикнул: «Полно!» Испугавшись содеянного, Татищев обратился за помощью к Екатерине Алексеевне, которая в нужное время замолвила за него словечко, и он был прощен. Царь же попросил у избитого прощения, милостиво заметив: «Пеняй на плута Татищева; однако ж я сего не забуду и зачту побои тебе вперед». Вскоре Замятнин провинился, и верный своему слову великодушный монарх всемилостивейше повелеть соизволил освободить его по зачету от наказания.
Подводя итог всему вышесказанному, подчеркнем еще раз, что при всей внешней неорганизованности охрана Петра I, адаптированная под нестандартную личность российского самодержца, смогла уберечь своего сюзерена от «людского суда», предоставив его лишь суду Божьему. При его потомках в начале XIX века царские денщики-гвардейцы послужили образцом для создания «ближнего круга» российских монархов в лице флигель-адъютантов и генерал-адъютантов — Свиты его императорского величества, — в обязанности которых входило выполнение специальных поручений императора и ежедневное дежурство при нем в его резиденциях или на церемониях вне их, а также объявление его устных распоряжений устами генерал-адъютантов. Но об этом более подробно речь пойдет ниже.
На сцене гвардия
Наш читатель уже знаком с краткой историей образования гвардейских частей и их участия в дворцовых переворотах середины XVIII века. Здесь же мы рассмотрим охранные функции гвардии. Начнем же с «лейб-компанейцев» Елизаветы Петровны. Единственной прямой обязанностью «лейб-компанейцев» была охрана императрицы и лиц императорской фамилии. Они несли караулы в царских и великокняжеских дворцах и сопровождали императрицу, великого князя и великую княгиню во время «высочайших выездов». Их ежедневный караул в Зимнем дворце состоял из одного сержанта и капрала, 10 кавалергардов и 40 гренадеров при одном барабанщике и флейтисте. Посты выставлялись у входа и внутри апартаментов императрицы; тем, кто нес караул в комнатах императрицы, выдавалось по 10 рублей в год.
Судя по всему, «тристаканальи» и этой службой особенно себя не утруждали. Прусский посланник при дворе Елизаветы Петровны писал: «Они из дворца не выходят, получая в нем хорошее помещение и хорошую пищу… разгуливают по галереям, во время приемов Ея Величества расхаживают между высокопоставленными лицами… играют в „фараон“ за тем же столом, где сидит Императрица, и Ея снисходительность к ним настолько велика…» Вероятно, по этой причине последовал приказ от июля 1748 года, в котором говорилось: «Ее Императорское Величество соизволила усмотреть, что на пикетах в Петербурге стоящие обер- и унтер-офицеры отлучаются от своих постов, того ради… наикрепчайшее подтверждается, чтоб г-да обер-офицеры, также унтер-офицеры и прочие чины были на своих местах безотлучно…»
