— Я как-то не задумывался над предысторией веймарского флирта,— признался Гейдрих. Слушать Беренса было интересно. — Знаю только, что русская невеста принесла нам недурное приданое. Вдали от недреманного ока версальских процентщиков мы сумели построить первоклассные оружейные заводы. Даже отравляющие вещества производили на бескрайних просторах Московии. Думаю, что мы не просчитались, хотя все решит последняя схватка. Других земель для колонизации в Европе нет.
— Поляки жестоко просчитались, не дав нам выхода к русской границе. Мы будем вынуждены шагать по их трупам.
— Ты знаешь, что сказал фюрер на обеде в честь Муссолини, когда остались только свои?.. «Я заберу Данциг, но мне нужен не Данциг. Мне нужна война». Так что действуй.
— Ты еще будешь докладывать фюреру? — спросил Беренс, забирая письмо.
— Я покажу ему все в окончательной форме.
— И поручение Бормана?.. Оно выйдет довольно объемистое и будет написано от руки.
— Все, без исключения. Иначе нельзя. Гиммлер, в случае чего, нас не прикроет.
— А не зарвемся? Военная контрразведка установила личность Габи. У него, оказывается, была на груди татуировка.
— Далеко они не продвинутся. След надежно обрублен. Канарис, конечно, о чем-то догадывается, но мне плевать.
— Они умеют работать.
— Да, этого у них не отнимешь. Все испанские дивиденды загребли себе.
— Возможно, появится шанс отыграться в Иране. В гвардии шаха есть два офицера из княжеского кавказского рода. Они приходятся родными братьями Джемшиду Нахичеванскому, дивизионному генералу РККА. Недурной сюжет?
— Все, что непосредственно не относится к операции,— побоку. Но на заметку возьми, пригодится.
— Как продвигаются переговоры с чехами?
— Пока Траутмансдорф довольно успешно водит их за нос. Уже назначена его встреча с Бенешем. Если бы к этому времени нам удалось разорить пражское гнездышко ГРУ,— Гейдрих задумчиво потер зачесавшееся веко.— Больно уютно они там устроились. Подумай на досуге, нельзя ли их как-нибудь связать с русским военатташе? Он загремит, как только будет покончено с Уборевичем.
46
Быстро летели на убыль короткие зимние дни. Тяжелый и страшный год оказался исключительно благоприятным для наблюдения солнечного затмения. Вся полоса полной его фазы пролегала по территории СССР: от неспокойных западных границ до суровых берегов Амура, где, как поется в песне, тоже стояли часовые Родины.
В стране развернули исследования десятки советских и зарубежных экспедиций. Крупнейшие ученые съехались в Пулковскую обсерваторию и Астрономический институт со всех континентов. Совместными усилиями удалось получить уникальные сведения о движении вещества в солнечной короне.
Такое скопление иностранцев не могло пройти незамеченным.
Ведущий астрофизик Борис Петрович Герасимович, директор Главной астрономической обсерватории и автор знаменитой монографии «Физика Солнца», навлек на себя пристальное внимание Ленинградского управления НКВД. Первоначальная версия звучала почти анекдотически: вредительство в деле изучения солнечного затмения. Соответствующая текущему моменту политическая подкладка придала ей требуемую весомость.
Начиная с осени, по подозрению «в участии в фашистской троцкистской организации, возникшей в 1932 г. по инициативе германских разведывательных органов и ставившей своей целью свержение Советской власти и установление на территории СССР фашистской диктатуры», аресту подверглись около ста научных сотрудников.
В октябре взяли директора Астрономического института Бориса Васильевича Нумерова, члена-корреспондента АН СССР, выдающегося геодезиста, геофизика, астронома, оптика. О потрясающих результатах проведенной им гравиметрической разведки нефтяных месторождений Техаса писала вся мировая печать, но по раскладке вышло связать его не с американским империализмом, а с немецким фашизмом, причем с тридцатого года, задолго до Гитлера. На первом допросе в «Крестах» ему инкриминировали связь с троцкистско-зиновьевской оппозицией, вредительство, направленное на срыв разведки полезных ископаемых и освоения отечественной аппаратуры. Следователь Лупекин, одним из первых освоивший новые методы воздействия, принялся выбивать показания на Герасимовича, стремясь развернуть дело как можно шире.
В один вечер седьмого ноября от праздничного стола увезли завсектором астрофизики Балановского, старшего ученого специалиста Комендантова, научного сотрудника Яшнова. Четвертого декабря пришли за Николаем Ивановичем Днепровским, заместителем директора обсерватории, и научным сотрудником Еропкиным. В Пулково он в ту пору уже не работал, но кому- то показалось забавным привлечь к делу внука декабриста Завалишина. В ту же ночь по украшенному флагами и портретами городу повезли в «Кресты» и двадцатидевятилетнего профессора Козырева, создателя теории протяженных атмосфер.
Герасимович, чей арест был предрешен, постепенно отходил на второй план. В рамку прицела наплывали такие фигуры, как Френкель и Фок, Ландау и Амбарцумян, Бурсиан и Лукирский, Фредерике и Мусхелишвили, Семенов и Крутков. Административно-территориальные границы Ленинградской области стали тесны, не хватало уже и устрашающей разум бесконечности звездного неба. Может, протяженность мироздания в парсеках и световых годах — Герасимович знал, когда определить расстояние от Солнца до плоскости Млечного Пути! — раззадорила воображение, а может, обожгло священной жаждой познания, но к физике звезд пристегнули и атом с его расщеплениями, и все силы Вселенной: от электромагнетизма до гравитации.
Основоположник новой науки — химической физики — академик Николай Николаевич Семенов еще в 1932 году разработал общую количественную теорию цепных реакций. Он едва ли предполагал, что качественно полученные им закономерности могут быть применимы не только к фотохимическим процессам, но и к механизму террора. Пока его имя значилось где-то на дальних боковых ответвлениях.
Факты — подлинные или же вымышленные — мало интересовали следствие. Важны были лишь имена, как можно больше громких имен.
Основная накачка по-прежнему шла из центра, где работали в первую голову на процесс.
По приказу Главного управления госбезопасности, подписанному Люшковым, из суздальской тюрьмы особого назначения в Москву был доставлен политзаключенный Мартемьян Никитович Рютин.
Сын крестьянина, член партии с четырнадцатого года, народный учитель, Рютин возглавлял Совет рабочих и солдатских депутатов в Харбине, командовал войсками Иркутского военного округа. После гражданской войны перешел на партработу: Иркутский губком, Дагестанский обком, Краснопресненский райком Москвы. Последняя должность — председатель Управления фотокинопромышленности, член горкома, кандидат в члены ЦК.
У Мартемьяна Никитовича достало духа бросить Сталину обвинение в узурпации власти. В те годы это были чудеса смелости. Рютина исключили из партии и по подозрению в организаций контрреволюционной группы арестовали. Но за первым чудом последовало другое, пожалуй, даже большее по отдаленным масштабам.
Коллегия ОГПУ, не обнаружив в действиях Рютина состава преступления, освободила его из-под стражи. Постановлением КПК он был восстановлен в партии.
Вторичный арест был связан уже с распространением рютинского обращения «Ко всем членам ВКП(б)». Так и значилось на этом беспримерном в отечественной истории документе: «Прочитав, передай другому. Размножай и распространяй».
Партия и пролетарская диктатура Сталиным и его свитой заведены в невиданный тупик и переживают смертельно опасный кризис. С помощью обмана и клеветы, с помощью невероятных насилий и террора, под флагом борьбы за чистоту принципов большевизма и единства партии, опираясь на централизованный мощный партийный аппарат, Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и всей стране свою личную диктатуру, порвал с ленинизмом, стал на путь самого необузданного авантюризма и дикого личного произвола...
