искусству индивидуализации. В сравнительно небольшом и узком
мире героев Достоевского поражает огромное разнообразие
индивидуальностей.
Во всех последних романах Достоевского (от Записок из
подполья до Братьев Карамазовых) отделить идеологию от
художественной концепции невозможно. Они нерасторжимо
переплетены. Как я уже говорил, это романы идей, где персонажи,
при всей их огромной жизненности и индивидуальности, в конце
концов не что иное как атомы, заряженные электричеством идей. О
Достоевском кто-то сказал, что он «чувствует идеи» как другие
чувствуют холод, жар или боль. Это отличает его от всех других
художников – умение «чувствовать идеи» можно найти только у
некоторых великих религиозных мыслителей, как Св. Павел,
Бл. Августин, Паскаль и Ницше.
Достоевский – психологический романист, и главное его
средство выражения – анализ. В этом он близнец и зеркальное
отражение Толстого. Но и предмет, и метод его анализа совершенно
иные, чем у Толстого. Толстой разбирает душу в ее жизненных
аспектах; он изучает физиологическую основу мышления,
подсознательную работу человеческой воли, анатомию
индивидуального действия. Когда он подходит к высшим духовным
переживаниям, они оказываются за пределами, не в той плоскости,
где жизнь. У них нет измерений; они полностью противоречат
обычному человеческому опыту. Напротив, Достоевский действует
именно в тех психических областях, где мысль и воля находятся в
постоянном контакте с высшими духовными сущностями, где поток
обычного опыта постоянно разбивается о последние и абсолютные
ценности и где никогда не стихает ветер духа. Интересно сравнить,
как Толстой и Достоевский разбирают одно и то же чувство – чувство
мучительной неловкости. Оба от него страдали. Но у Толстого это
чисто социальное ощущение, сознание невыгодного впечатления,
которое производит внешний вид человека и его поведение на тех,
кому он хотел бы понравиться. Поэтому, когда он стал социально
независим и стихли его социальные амбиции, тема эта перестала
Толстого занимать. У Достоевского же муки неловкости – это муки
конечной и абсолютной ценности человеческой личности, раненой,
непризнанной и униженной другими человеческими личностями.
Поэтому жестокость Достоевского находит в анализе раненого и
страждущего человеческого достоинства особенно широкое поле
деятельности. У Толстого муки самосознания или имеют социальный
характер, или перестают действовать; у Достоевского самосознание
метафизично и религиозно и исчезнуть не может никогда. И тут
снова возникает суждение о «чистоте» Толстого и «нечистоте»
Достоевского: Толстой мог победить все свои человеческие
недостатки и предстать перед вечностью как «голый человек».
У Достоевского самый дух его неразрывно опутан символической
сетью «относительной реальности». Отсюда позднейшее осуждение
Толстым излишних подробностей реализма, поскольку они не несут
главного, и неспособность Достоевского когда-либо переступить
границы временного.
Аналитический метод Достоевского тоже отличен от
толстовского. Он не рассекает, а воссоздает. Вопрос Толстого
всегда – почему? Вопрос Достоевского – что? Благодаря этому он
может во многих романах обходиться без прямого анализа чувств и
выявлять внутреннюю жизнь своих персонажей через их действия и
речи. Ибо то, что они есть, неизбежно выявляется в том, что они
делают и что говорят. Это символистская позиция, отражающая веру
в непременную реальную связь между относительным (поведением) и
абсолютным (личностью), в то время как для «пуритан ского»
мышления Толстого поведение – это только покрывало, наброшенное
на не имеющую измерений душевную суть.
Записки из подполья – произведение, которое хронологически
впервые являет нам зрелого Достоевского, содержит уже всю
квинтэссенцию его «я». Оно не может рассматриваться просто как
художественная литература. Литературы в нем не больше, чем
философии. Его нужно было бы связать с его публицистикой, не будь
оно выражением более глубокого и значительного духовного уровня
его личности. В творчестве его это произведение занимает
центральное место. Здесь его базово трагическое восприятие жизни
ничем не смягчено и безжалостно. Оно выходит за пределы искусства
и литературы, и место его среди великих мистических откровений
человечества. Вера в высшую ценность человеческой личности и ее
свободы, в иррациональную, религиозную и трагическую основу
духовного мира, которая выше разума, выше различия между добром
и злом (сущность всех мистических религий) выражена тут в
парадоксальной, неожиданной и совершенно спонтанной форме.
Первыми указали на то, что Записки из подполья занимают
центральное место в творчестве Достоевского, Ницше (о чем недавно
стало известно) и Розанов. Они занимают центральное место и в
работах Шестова – величайшего из комментаторов Достоевского.
С литературной точки зрения это еще и самое оригинальное
произведение Достоевского, хотя и самое неприятное и самое
«жестокое». Именно на примере Записок из подполья Михайловский
проиллюстрировал тезис о жестокости как основной черте
Достоевского. Людям, недостаточно сильным, чтобы с ними
справиться, или недостаточно невинным, чтобы не отравиться,
вообще не следует их брать в руки. Ибо это сильный яд, а лучше
держаться от него подальше.
С Записками из подполья тесно связан Сон смешного человека,
тоже написанный в форме монолога и тоже относящийся к
философии, во всяком случае не меньше, чем к литературе; он был
включен в Дневник писателя за 1876 г. Среди прочих художественных
вещей, включенных в этот журналистский Дневник, – Кроткая,
драматический диалог чисто психологического толка, и Бобок,
разговор мертвых, гниющих в своих могилах на кладбище –
страшное, мрачно-ироническое видение второй и окончательной
смерти.
Другие романы – Игрок, Вечный муж, Подросток – не
философские в том смысле, в каком философскими являются четыре
великих романа; Игрок интересен как саморазоблачение в описании
игорной лихорадки и как изображение в образе Полины любимого
Достоевским типа гордой и демонической женщины, видимо,
похожей на реальную Аполлинарию Суслову. Вечный муж
принадлежит к самым «жестоким» произведениям Достоевского. Все
разворачивается вокруг неизлечимой душевной раны, нанесенной
униженному человеческому достоинству мужа любовником его жены,
и его тонкого и медленного отмщения своему обидчику
(мучительного для обоих). Подросток (1875) из всех романов
Достоевского стоит ближе всего к Дневнику писателя, и его
идеология – низшего порядка по сравнению с великими романами.
Преступление и наказание (1866), Идиот (1869), Бесы (1871) и
Братья Карамазовы (1880), четыре великих романа, образуют как бы
связный цикл. Они все драматичны по конструкции, трагичны по
замыслу и философичны по значимости. Каждый из них представляет
очень сложное целое: дело не только в том, что сюжет воткан в
философию, а в том, что в самой философии главный Достоевский,
известный нам в чистом виде по Запискам из подполья, неразделимо
перемешан с журналистом-Достоевским Дневника писателя. Отсюда
возможность читать эти романы по крайней мере тремя способами.
Первый, тот, каким их читали современники, связывает их с
вопросами, которое решало русское общество и читатели 1865–
