Читаем без скачивания Избранные произведения - Осаму Дадзай

— Ну, как? Успокоилась наконец?

— Да, пустяки! — заявила она, нарочито весело рассмеявшись.

— Что с тобой? — нахмурилась жена. — Ты чего так хохочешь?

Т. провожало очень много народа. Перед воротами стояло целых шесть больших флагов с его именем. Пришли даже рабочие и работницы с завода семьи Т., получившие по этому случаю выходной. Я встал в стороне от всех, сбоку от ворот. У меня было к семейству Т. предвзятое отношение. Они ведь богаты. А у меня — и зубов не хватает, и одет я кое-как. Ведь я не потрудился надеть ни парадных хакама, ни шляпы. Сочинитель, у которого ни гроша за душой. Наверняка родители Т. думают: «Вот явился этот грубый, неотесанный родственник невесты сына». Свояченица подошла ко мне, чтобы что-то сказать, и тут же прогнала меня с моего места. «У тебя сегодня важная роль, — заявила она, — поэтому держись, пожалуйста, рядом с отцом».

Подразделения Т. все не было. Оно не появилось ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать часов. Мимо проезжали автобусы со школьницами, которых везли на экскурсию. На дверях автобусов красовались листки бумаги с названиями гимназий. Мне бросилось в глаза одно — это была гимназия из наших мест. Там наверняка учится старшая дочь моего брата. Может быть, она тоже едет сейчас в автобусе. Едет мимо и видит нескладную фигуру своего дяди, застывшую перед воротами храма Дзодзёдзи, этой достопримечательности Токио, видит и даже не подозревает, что это — ее дядя. Около двадцати автобусов один за другим проехали мимо ворот, и каждый раз экскурсовод, указывая прямо на меня, начинал что-то рассказывать. Сначала я притворялся равнодушным, а потом стал принимать разные позы. К примеру, непринужденно скрестил руки, как статуя Бальзака. Когда я так сделал, мне даже показалось, что я сам стал одной из достопримечательностей Токио.

Уже был почти час дня, когда послышались возгласы: «Приехали, приехали!», и через мгновение к воротам подъехал грузовик с солдатами. Т. учился на водителя «датсан», поэтому сидел в кабине грузовика на месте водителя. Я рассеянно наблюдал за всем, оставаясь позади толпы.

— Братец! — тихонько сказала неизвестно откуда взявшаяся свояченица и сильно толкнула меня в спину. Очнувшись, я увидел, что Т. вылез из кабины и, очевидно, сразу же заметив меня, хоть я и стоял позади толпы, приветствует, взяв под козырек. Я, правда, все-таки еще несколько мгновений сомневался и оглядывался вокруг в нерешительности, но, нет, точно, он именно мне отдавал честь. Решительно проталкиваясь сквозь толпу, я вместе со свояченицей двинулся к Т.

— Ни о чем не беспокойся! — сказал я против обыкновения серьезно, — наша сестренка, конечно, совсем еще глупышка, но, похоже, понимает, что самое важное для женщины. Тебе не о чем беспокоиться. Мы все о ней позаботимся.

Взглянув на свояченицу, я увидел, что она тоже смотрит на него снизу вверх и очень волнуется. Т. слегка покраснел и опять молча взял под козырек.

— Ты больше ничего не хочешь сказать? — спросил я у девушки, на этот раз с улыбкой.

— Да нет, все, что уж тут, — сказала она, опустив голову.

Вскоре отдали приказ к отправлению. Я опять потихоньку растворился в толпе, но свояченица снова настигла меня, на этот раз я вынужден был подойти к самой кабине водителя грузовика. Возле нее стояли родители Т.

— До свидания, ни о чем не беспокойся, мы будем ждать тебя, — громко сказал я.

Отец Т. внезапно обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде мелькнула тень неудовольствия: «А это еще что за идиот, сует нос не в свое дело?!» Но я и не подумал отступить. Разве человеческая гордость не зиждется, в конечном счете, на сознании того, что тебе в свое время пришлось перенести смертельные муки? Меня сочли негодным для военной службы, к тому же я беден, но сейчас мне нечего стыдиться. И «достопримечательность Токио» крикнула еще громче:

— Эй! Все будет в порядке!

Пусть даже в будущем, чего доброго, у меня и возникнут сложности из-за брака Т. и свояченицы, я, нахал, не заботящийся о благопристойности, все равно буду им помогать до последнего!

Заполучив этот пейзаж перед воротами храма Дзодзёдзи, я ощутил, что замысел моего произведения обрел силу натянутого до предела лука и яркость полной луны. Спустя несколько дней, взяв с собой большую карту Токио, ручку, чернила и бумагу, я, сгорая от возбуждения, отправился на Идзу. Что же случилось, когда я прибыл в гостиницу при горячих источниках… С начала путешествия прошло уже целых десять дней, а я вроде все еще в этой гостинице. Что же я делаю?

Жду!

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Каждый день я прихожу на эту маленькую железнодорожную станцию и жду. Кого — не знаю.

Возвращаясь домой с базара, я непременно захожу сюда, сажусь на холодную скамью и, положив на колени сумку с покупками, бездумно смотрю в сторону перрона. Вот у платформы останавливается поезд, извергает толпы людей. Они теснятся у выхода, недовольно вынимают пропуска, протягивают билеты, а потом торопливо и сосредоточенно идут дальше, проходят мимо моей скамьи, выходят на площадь и там расходятся — каждый в свою сторону. А я все сижу и бездумно смотрю на них. Вдруг кто-то единственный улыбнется мне и окликнет… Ах нет, страшно. Нет, лучше не надо. При одной мысли об этом бросает в дрожь — словно струйка ледяной воды стекает за воротник: становится трудно дышать, и больно сжимается сердце.

Но я все жду. Каждый день неизменно сижу здесь и жду. Кого? Кто он, этот человек? А впрочем, человек ли? Людей я не люблю. Скорее боюсь. Люди встречаются, говорят друг другу вымученные любезности: «Как поживаете? Что-то похолодало нынче». Повторяешь без конца эти пустые фразы, и вдруг начинает казаться — нет в мире большего обманщика, чем ты. Становится тоскливо и хочется умереть. Еще хуже, если твой собеседник окажется человеком вежливым и начнет не к месту осыпать тебя дешевыми комплиментами или самодовольно излагать свои взгляды на жизнь… Досадуешь на его ненужную предупредительность, и мир представляется тебе постылым до отвращения.

Неужели все люди одинаковы? Неужели жизнь лишь в том и заключается, чтобы говорить друг другу утратившие смысл слова, бояться и раздражать друг друга?

Я не люблю людей. Поэтому если я и ходила к кому-то в гости, то лишь в исключительных случаях. Чаще всего я целыми днями сидела дома вдвоем с матерью и молча шила. Да, это были самые прекрасные дни в моей жизни.

Но вот началась война, город встревожился, и затворничество стало тяготить меня. Душой овладело смятение — и покоя как не бывало. Мне стало казаться, что я должна работать, не жалея сил, приносить пользу людям… Возникло сомнение: а правильно ли я жила до сих пор?

Молча сидеть дома невыносимо, и я выхожу на улицу, бреду куда-то, сама не знаю куда. Заглядываю на базар, потом иду на станцию и долго сижу на холодной скамье. С надеждой: вдруг появится кто-нибудь? Со страхом: нет, лучше не надо. С отчаянной готовностью: если он все-таки появится, отдам ему свою жизнь, моя судьба в его руках.

Эти вздорные мысли, причудливо переплетаясь, теснят мне грудь, мешают дышать. Буду ли я жить? Умру ли? Не знаю. Я словно грежу наяву, страдая от собственной беспомощности. Фигуры людей, торопливо пересекающих площадь, начинают казаться далекими и такими маленькими, будто я смотрю на них в перевернутую подзорную трубу. Мир словно вымирает.

Чего же я жду? И не в том ли дело, что я разучилась владеть своими чувствами? «Война, душевное смятение, желание работать, приносить пользу людям», — да ведь я же лгу самой себе! Я просто ищу удобного случая для осуществления своих дерзких замыслов.

Вот я сижу здесь с отсутствующим видом, и никто не знает, какие отчаянные мысли теснятся в моей голове.

Но кого же я все-таки жду? Никакого отчетливого представления об этом у меня нет. Лишь мелькает что-то очень неясное. И все же я жду. С тех пор как началась война, каждый день прихожу на станцию, сажусь на эту холодную скамью и жду. Вдруг кто-то единственный улыбнется и окликнет меня? Ах нет, страшно. Нет, лучше не надо. Я жду не тебя… Но кого же? Мужа? Нет. Возлюбленного? Тоже нет. Друга? Нет, нет. Денег? Тем более нет. Душу умершего? Нет, нет.

Жду чего-то более спокойного, более яркого, светлого и прекрасного. Сама толком не знаю чего. Такого, как весна… Впрочем, нет. Скорее такого, как молодая листва, журчащий по лугам прозрачный ручей… Нет, и это не то. Ах…

И все же я жду. Жду, и сердце трепещет. Мимо торопливо идут люди. Нет, не он, и не он… Прижимая к груди сумку, я жду, и все во мне замирает в ожидании.

Не забывай обо мне. Каждый день я иду встречать тебя на станцию, иду и возвращаюсь ни с чем. Не смейся над глупой двадцатилетней девушкой. Лучше постарайся запомнить. Я нарочно не скажу, как называется эта маленькая станция. Ведь все равно когда-нибудь ты заметишь меня.