— Насчет артподготовки, капитан, уточните у своего командира полка, — отрезал Муханов. — И никакой самодеятельности.
— Я своих людей, товарищ полковник, в конце войны губить не буду, — упрямо сказал комбат. — Немцы там сидят как собаки! Это же не люди… Это… Эти недоноски! Человеческого языка не понимают!.. Наших и так уже трое убитых и пять ранено… Да двух танкистов…
Из замка ударила гаубица. Снаряд разорвался в кронах деревьев, и на мгновение парк озарило, словно светом молнии. Секунду спустя с треском упало дерево…
— Послушай, Глотов, — Муханов старался разглядеть лицо комбата, но, кроме поблескивающих в темноте глаз, ничего не увидел. — Ты в чем пытаешься меня убедить? В том, что нельзя понапрасну водить людей на смерть в конце войны? Так я это без тебя знаю.
— Да нет, товарищ полковник. Я хотел сказать, из всей этой затеи ничего не выйдет, — Глотов сердито, по-мальчишески, засопел. — Эти щенки не сдадутся, знаю я их! Им головы так заморочили!.. Да что там говорить!.. Сейчас самое время для атаки, товарищ полковник! Они немножко выдохлись, спать хотят… Сейчас бы батареей беглый огонь, а я своих поднял. Как миленьких бы взяли!
— Ты знаешь, капитан, что такое детонация? — спросил Муханов.
— Так точно, знаю.
— Замок начинен снарядами, это все равно что по вагону с боеприпасами стрелять… А в замке — исторические ценности.
— А они наши ценности пожалели? — вмешался молчавший до этого командир батареи. — Они, гады, из Ясной Поляны конюшню сделали, дом Чайковского разграбили… А мы должны ихние замки жалеть? У них — гордость нации, а у нас нет!.. Сами еще орут — русские варвары! Цивилизованные нашлись…
— Между прочим, там — и наше добро, — Муханов кивнул на замок. — Там исторические памятники, наворованные в России. Так что мы в первую очередь свое спасаем. Это же часть нашей истории, часть России.
— Без пушек мы в этом парке до конца войны просидим, — проворчал Глотов, отвернувшись. — А на пулеметы идти… Я, товарищ полковник… В общем, я на войне только понял, почему мертвым глаза закрывают. Потому что живым всегда стыдно… смотреть в глаза. Даже в мертвые… А я в них за три года во как насмотрелся! — Он полоснул себя ладонью по горлу и замолчал.
Муханов сел на каменную ступеньку, привалился плечом к стене.
— Тебе двадцать-то есть, капитан? — спросил он.
— Есть, — не сразу ответил Глотов. — А что возраст? У меня всегда возраст спрашивают… Ну, молодой я, товарищ полковник, молодой! Так что, ничего не понимаю?
Можно было не спорить с двадцатилетним комбатом. Можно было отдать приказ, заставить его молчать, прикрикнуть, в конце концов. Война не кончилась, этот двадцатилетний парень носит погоны, и еще не потерял силу закон беспрекословного подчинения младшего старшему.
Война еще шла, но вот-вот должна была закончиться, а этот парень ничего еще, кроме войны и кроме открытых мертвых глаз, толком не видел в жизни, и ничего, пожалуй, не чувствовал так остро и сильно, как укор этих глаз и стыд за то, что он — жив, а его товарищ — уже нет… Он слишком многое понимал, но весь его опыт был опять же связан с войной, со страданиями и горем.
И поскольку этой треклятой войне скоро конец — наступит новая жизнь, еще не познанная бывалым двадцатилетним воякой. И в этой новой жизни будут свои ценности. В ней не попросишь артиллеристов подбросить огня, и с шашкой наголо не развернешь эскадрон для атаки. Он, полковник Муханов, прошел эту перестройку еще в двадцатые годы и помнит, каким болезненным, мучительным было приживание к другой, мирной жизни. На первый взгляд ясные и простые цели вдруг обрели вторые и третьи смыслы, над которыми следовало напряженно думать.
Муханов скользнул взглядом по гимнастерке комбата — четыре боевых ордена, две нашивки за ранения…
— Мы с тобой еще поговорим на эту тему, капитан… Возьмем замок и поговорим… А сейчас немедленно найди перебежчику погоны, достань ремень и отправь его назад, через нейтралку. — Муханов встал: — И обеспечь, чтобы он дошел живым и невредимым. Пускай работает… Понял?
— Так точно, — козырнул Глотов. — Есть достать и отправить…
— И еще… На огонь противника не отвечать. Только наблюдать. Артиллеристов тоже касается.
— Есть! — ответил командир батареи Лихота.
— Обо всем, что делается в замке, немедленно доклады-вать мне.
Комбат Глотов пригнул голову и нырнул в подземелье — к телефону. Офицеры, прячась за деревьями, побежали к своим бойцам.
Война продолжалась…
Во всем замке самым уютным местом была спальня бывшего владельца. В ней и грохот пулеметов казался не громче карнавальных трещоток, и отрывистое рявканье гаубиц не сотрясало ни пол, ни воздух. Такая же тихая война изображалась и на огромном полотне у стены: закованные в доспехи рыцари дрались красиво и бесшумно.
Еще неделю назад, когда роту Вайсберга затолкали в этот каменный мешок, он, сменив таким образом морской дивизион на гитлерюгенд, разыскал генеральскую спальню и оборудовал в ней командный пункт. Он приказал будить его лишь тогда, когда русские подойдут к замку и начнут артобстрел. За четыре года войны он привык к бомбежкам и обстрелам так, что сейчас боялся их не услышать. Первые дни он с удовольствием спал на генеральском ложе, не снимая сапог и мундира. Просыпаясь, чтобы выпить вина, поднятого из подвалов, Вайсберг подолгу смаковал мысль, что не каждый день и не каждому пехотному капитану удается вот так поваляться на пуховике генерала-аристократа. Но потом и это ему надоело. Он стал разглядывать картину и думать о том, как хорошо воевали в Средние века. Ни обстрелов, ни бомбежек, да и войско из рыцарей, а не из мальчиков с цыплячьими шейками. Встретились в чистом поле, сшиблись, поработали мечами и копьями — вот и войне конец. И, как говорят русские, либо грудь в крестах, либо голова в кустах…
Глядя на батальное полотно подолгу, Вайсберг ощущал беспокойство. И мысли его становились короткими, отрывистыми, как команды. Немедленно спустить ящики со снарядами в подвалы! Иначе от первого же русского снаряда, попавшего в окно, замок взлетит на воздух. Мальчики этого не понимают. Мальчики стреляют…
Однако он тут же вспоминал, что находится всего лишь в замке рыцарских времен и что русский снаряд уже влетел в немецкое окно и разнес в клочья всю Германию. И теперь боевому капитану, трижды раненному, доверили командовать гарнизоном мальчишек… Боже мой, какой это позор! Скорей бы уж русские начали бомбить и все кончилось.
Вайсберг выпил вина и прилег, упершись затылком в спинку ложа. Закрыть глаза и забыться… Лучше бы он был убит под Смоленском или под Москвой, в момент наивысшего духовного подъема, в момент, когда жизнь была хмельной и сверкающей, как генеральское вино. Но тогда невыносимо хотелось жить! Зачем она сейчас, эта жизнь?.. Он закашлялся, вытирая краем простыни кровь с губ, и перевернулся на живот. Сбившаяся кобура с пистолетом уперлась в печень. Можно расстегнуть ее, достать тяжелый парабеллум — и… Он потянулся рукой к кобуре, нащупал рукоять, но в этот момент стукнула дверь и глухо щелкнули каблуки.
