Это было открытие, которое подарила им, которым их пронизала Россия.
Но вот граница позади, они на западной стороне мира. Она, в общем, им знакомей и привычней. Перемена оглушительная!
Как всегда в тех случаях, когда походные кухни отставали — а это происходило иногда в наступлениях, при смене баз, — полк моментально переходил на домоводство и делал это, надо признать, довольно расторопно. Капитан де Панж со своей малой высоты никогда не забывал приметить, где картофельное поле, где еще растет какой полезный овощ или фрукт. Если сильно припирало, полк, чего греха таить, выбрасывал «зеленый десант», ну а уж поохотиться на дичь считалось и вовсе занятием благородным и для желудка полезным. Они прошли и пролетели по России тысячи километров и никогда, среди разрухи, голода, мужественно сносимых народом страданий, никогда не навлекли на себя ничьей немилости или гнева, ни хутора, ни колхоза, ни охотничьего хозяйства, а уж тем паче колхозного двора.
За каждую воздушную победу летчикам Советской Армии полагалась денежная премия. Естественно, и французским летчикам тоже. Они не знали, что делать с деньгами, потому что их никак не удавалось употребить в знакомых ли, незнакомых ли селах и дворах. Им делалась какая-либо поблажка, скидка, исключение? Ничего подобного. Точно такое же отношение они видели и к летчикам — побратимам полка, ко всей армии. В конце концов, они перестали даже интересоваться своей зарплатой и вознаграждениями, забыв, где и на каких счетах копятся эти деньги.
Полк нес с собой, в себе, как несла и вся освободительная армия, ту нравственную силу, что происходила и вытекала из коллективно принятых жертв и лишений, коллективной воли к их преодолению. А путь к этому преодолению лежал через победу.
5
Соорудить такой торт во фронтовых условиях! Посреди его высилась Эйфелева башня с трехцветным французским флагом. Большее потрясение они испытали бы, разве только если б наяву перед ними предстала Эйфелева башня, с которой, уж к слову будь сказано, в начале века был проведен первый сеанс радиосвязи между Францией и Россией. Но и это было еще не все. Капитан де Панж, обозначив дату и метеосводку дня: «23 августа 1944 года, погода хорошая…», поведал дальше: к превеликому сюрпризу французов, летчики 18-го полка хором грянули втайне от них разученную «Марсельезу». Был фейерверк. Все, что могло палить, палило. С немецкой стороны ответили артналетом. К счастью, никто не пострадал, и веселье продолжалось до утра. Поздней ночью вернулись из дальней поездки доктор Жорж Лебединский и пилот Пьер Жаннель, «наш Голубов». Они последними и узнали новость:
ПАРИЖ ОСВОБОЖДЕН!
Где-то невдалеке от них, за линией фронта, стояла потрепанная в боях, погрузившаяся в уныние и траур, бригада «Франкрейх». Освобождение Парижа для этих людей означало полное крушение. Четыре года назад они сами оставили свою родину. Теперь они ее лишились вовсе. Они догадались, почему на русской стороне фейерверк и поют «Марсельезу». Все, чем они могли ответить, это шальным, бессильным в злобе артобстрелом.
У заключенного № 2332, сидевшего в это время в концлагере для советских военнопленных в Лодзи, был день рождения. Втайне от охранки плененные, как и он, русские летчики приготовили ему из хлебных корок «торт». Связанные тайной задуманного побега, сумевшие даже наладить связь с польскими партизанами, они тем не менее отщипнули от своих паек по десятинке. Заключенный № 2332 был тронут до глубины души и все-таки посетовал, что «торт» теперь придется съесть, а лучше было б и эту пайку засушить на побег.
Когда он попал в плен, гитлеровский офицер начал допрос так:
— Когда вы покинули Францию?
— Когда вы туда пришли.
— Почему вы ее покинули?
— Потому что вы туда пришли.
— Вам известно, что решением правительства Виши летчики «Нормандии», воюющие против рейха, подлежат расстрелу?
— Конечно. Но всю Францию вам не расстрелять. Вы уже пробовали расстрелять Россию…
— Где базируется ваш полк, поточнее?
— Военная тайна. Как военнообязанный «Сражающейся Франции» и Советской Армии, я таких тайн разглашать не могу.
— Вы ведете себя вызывающе. Но сейчас я вам кое-что покажу.
Ему показали документы трех летчиков, сбитых почти месяц назад. Это были первые потери полка: Раймон Дервилль, Андре Познанский, Ив Бизьен.
— Их мы уже расстреляли, не дожидаясь вас, — сказал офицер.
Заключенный № 2332 спросил:
— В таком случае прошу вас ответить мне на один вопрос. Почему все документы обуглены и окровавлены?
Офицер промолчал.
— Тогда отвечу я. 13 апреля 1943 года я тоже участвовал в бою над Спас-Деменском. Нас атаковало восемь «фокке-вульфов». Три были сбиты: один Дервиллем, второй Бизьеном, третий Познанским. Однако сбили и их. Это были наши первые бои и первые потери.
— А теперь вы, похоже, начали отрабатывать русскую тактику боя, парами: ведущий и ведомый, так?
— Увидите в бою.
— Начали-то вы, как во Франции: каждый летал сам и дрался сам. Хорошо, знайте же: вы первый живой летчик «Нормандии» в наших руках. Прежде чем расстрелять, мы сделаем из вас пропагандистский номер. Будем возить и показывать как предателя, который служит большевикам.
— Прекрасно. Я сгожусь и в этом качестве моей Франции. Но с этой минуты я не отвечу больше ни на один ваш вопрос.
Ив Майе, так звали этого дерзкого заключенного, бежал бессчетное число раз, но никогда ему не удавалось пересечь линию фронта. Он упорно молчал, и при поимке на установление его личности уходили месяцы. Вторично приговоренный к расстрелу — за очередной побег, он в день, назначенный для казни, бежал в… лагерь. Подпольный комитет заключенных неузнаваемо загримировал его. Фронт уже гремел рядом. Продержаться оставалось последние дни, часы…
В другом концлагере, где-то в глубинке рейха, сидели Жан Бейсад и Константин Фельдзер. Они доверились соотечественнику, который в лагере пек булки — то же самое он делал до войны. Летчики попросили у него хлеба на дорогу. Той же ночью они были подняты с нар: «Большевики! Бежать?..» Все-таки они выживут, вернутся и после войны, разыскав булочника, начнут против него судебный процесс. Синдикат булочников города пригрозит встречным обвинением — «за диффамацию, оскорбление чести узника гитлеровских концлагерей». Подумав, летчики заберут свой иск назад.
Нация была глубоко поранена и разъединена. Освобождение сразу же сотрет имя Франкрейх. Но, чтобы вытравить коллаборационизм духа, потребуются годы и годы. Парадокс в том, что он был многолик. Одни служили и возвышались, другие были даже страдающей стороной, но при этом и те и другие принимали идею сотрудничества с врагом. Дальше шли лишь оттенки: кто более пылко, кто менее… В годы преодоления коллаборационизма, всячески скрывая отметины на совести, горячо зато выставляли напоказ анкетные шрамы и шрамчики.
