Как известно, при Российской Академии Наук работает комиссия по борьбе с лженаукой, инициирование создания подобной структуры не в последнюю очередь объясняется широкой популярностью работ Фоменко, Носовского и их сторонников. Но в силу обрисованных нами причин социального, политического, культурного порядка — «новая хронология» перерастает узкие рамки лженауки, становясь частью общественного сознания, в борьбе с которым комиссия, даже созданная РАН, вряд ли добьется эффективных результатов.
Наряду с «новой хронологией», в последнее время получают распространение концепции «праславянской цивилизации», удлиняющие историю славянского этноса на несколько тысячелетий. Славяне (русы) объявляются самым древним народом Земли. Как и пропагандисты «новой хронологии», сторонники «праславянской цивилизации» в своих построениях опираются на систему рациональных доводов. Например, Г. С. Гриневич в работе «Праславянская письменность: результаты дешифровки» подтверждает тезис о древности славянского этноса ссылкой на данные лингвистического анализа.
Результатом анализа становится утверждение, что праславянский язык является первым письменным языком человечества. Его следы отыскиваются в самых известных древних письменных источниках: от Фестского диска, критских текстов до этрусских, протоиндийских памятников. Профессиональные историки, критикуя подобные открытия, указывают на ненаучный характер построений, их заданность, приводящую к подтасовкам и передёргиваниям. «Придумывание “праславянских” переводов требует коверкания смысла, и в результате вместо ясно читаемых на этрусском зеркале имён изображённых на нём мифологических персонажей Атланта и Мелеагра возникает надуманная абракадабра: “Теперь, надежда вчерашняя. Давит воздухом всё немилосерднее. Аура приносит себя в жертву”»{726}.
Действительно, если рассматривать методику исследования фактических данных, то невозможно не заметить, что исходным пунктом рассуждений становится формулирование некоторого установочного положения, не подкрепляемого эмпирическими данными, резко контрастирующего с точкой зрения официальной науки. Но в дальнейшем цепь рассуждений приобретает логически безупречный вид, внешне соответствуя всем канонам научных текстов. Продемонстрируем это на примере работы А. А. Абрашкина «Предки русских в древнем мире», логическая структура которой отражает особенности подобного рода сочинений.
Автор, в частности, пытается выявить генезис такого известного мифологического персонажа, как Баба-яга. Согласно взгляду А. А. Абрашкина, научный анализ должен строиться на «выделении схожих черт в образах богинь и доказательстве этимологической близости их имён»{727}. Слово «яга» объявляется соотносимым с понятиями «шума», «гама», метко подмечается, что звукоподражание «га» ассоциируется с гусиным криком, смехом «ха-ха-ха» мы поминаем Великую Богиню Бабу-ягу. Наконец, призывное междометие «гей», безусловно, приводит нас к имени древнегреческой богини Геи. Уже из последнего следует тот факт, что весь пантеон древнегреческих богов обязан своим существованием ариям, родиной которых объявляется Русская равнина, являющаяся в V-VI тыс. до н. э. очагом возникновения трипольской археологической культуры. Подобные заявления сопровождаются сведениями и ссылками, истинность которых не вызывает ни малейшего сомнения: «Вавилон — город на Евфрате, был столицей Древнего и Нового Вавилонского царств»{728} и т. д.
На первый взгляд, концептуальное ядро «теории» «праславянской цивилизации» является паранаучным и напрямую не соотносится с «теорией заговора». Но отсутствие конспирологического аспекта в содержании теории компенсируется конспирологической формой бытования самой теории «праславянской цивилизации». Ярким подтверждением тому служит развернувшаяся дискуссия вокруг «Велесовой книги», которая была объявлена уникальным памятником истории русичей одними и фальшивкой другими. Конспирологический характер носит уже само обнаружение её в 20-е гг. XX века. Эмигрантский историк-любитель Ю. П. Миролюбов, живший в Бельгии, знакомится с Ф. А. Изенбеком, бывшим полковником Белой армии. В студии Изенбека, занимавшегося художественным творчеством, Миролюбову демонстрируют доски, покрытые загадочными письменами. По словам полковника, доски попали ему в руки во время гражданской войны в России, были случайно найдены в разорённом дворянском имении князей Задонских в Великом Бурлуке Харьковской губернии. Более пятнадцати лет уходит у Миролюбова на переписывание и дешифровку текста, так как Изенбек запретил выносить доски за пределы студии. После смерти Изенбека в 1941 г. следы таинственных дощечек теряются. Публикуются фрагменты «Велесовой книги» только в 1957 г. в выходящем в Сан-Франциско ротапринтном журнале «Жар-птица». Полностью текст издаётся уже после смерти Миролюбова, другим непрофессиональным историком С. Лесным (Парамоновым) в 1966 г. Таким образом, по-своему справедливы слова А. И. Асова, ведущего российского велесоведа: «История спасения “Книги Белеса” необычна, и многое в ней приходится объяснять редким и счастливым стечением обстоятельств»{729}.
Современный исследователь И. Н. Данилевский выдвигает весьма остроумную версию происхождения истории открытия «Велесовой книги». Он обращает внимание на схожий сюжет в повести Д. Лондона «Сердца трёх», когда главным героям старый индеец передаёт «клубок бечёвок, завязанных в узлы», оказавшийся узелковым письмом древних майя. Указывая на очевидные совпадения, Данилевский делает вывод: «Судя по всему, это не случайно. Ю. П. Миролюбов просто хорошо знал творчество Джека Лондона. И когда фантазия ему отказала, использовал готовые образы»{730}. Предположение Данилевского, при всей его оригинальности, не представляется нам абсолютно верным. Указанный эпизод из повести Д. Лондона является типическим для приключенческой литературы. Сошлемся хотя бы на романы Р. Хаггарда, Л. Буссенара, Л. Жаколио. Кроме того, предложенное объяснение предполагает наличие некоторого элемента литературной игры, свойственной ушедшей эпохе Серебряного века и наступающему веку постмодернизма. Но, как нам известно, Миролюбов, несмотря на то, что был непрофессиональным историком, крайне серьёзно относился к своим разысканиям. Показательно, что интерес к русской праистории у Миролюбова был обусловлен его поэтическими опытами. По просьбе брата Николая, погибшего в годы гражданской войны, Миролюбов собирал материалы для исторической поэмы «Песнь о Святославе Хоробре, князе Киевском», которая представляла собой поэтическую метафору с достаточно прозрачными иносказательными образами. Поэтому если он и сознательно совершает подлог, создав «Велесову книгу», то опирается на иной образец, а не на тривиальные ходы развлекательной литературы.
На наш взгляд, более адекватным вариантом идентификации истории происхождения «Велесовой книги» служит конспирологическая модель, наиболее ярко проявившаяся на отечественной социокультурной почве. Мы имеем в виду, прежде всего, историю появления одного из знаковых текстов «теории заговора» — «Протоколов сионских мудрецов». Следует заметить, что существует несколько основных версий происхождения «Протоколов», изложенных, с теми или иными отклонениями, как отечественными, так и зарубежными конспирологическими авторами. Следует подчеркнуть, что в нашем анализе мы обращаемся не к научным источникам, посвященным возникновению «Протоколов сионских мудрецов», а именно к представлениям об этом в отечественной конспирологической мысли.
Итак, в первую очередь нас интересует история знакомства широкой публики с текстами «Протоколов». Согласно большинству версий, «Протоколы», получившие известность после публикации их С. Нилусом в приложении к своей работе «Великое в малом» в 1905 г., имели хождение и до этого момента в рукописных и гектографических вариантах. «Первый публикатор Сионских протоколов- Ф. П. Степанов в 1895-1897 годах не сделал никакого предисловия к изданию и только спустя 30 лет оставил письменное свидетельство, что получил их от чернского уездного предводителя дворянства А. Н. Сухотина. Последний же взял их у одной знакомой дамы (фамилию он не назвал), проживавшей в Париже, которая в свою очередь нашла их у своего приятеля, кажется, из евреев, тайно перевела и привезла в Россию»{731}. Уже здесь явственна параллель: оба источника до своего официального обнародования были знакомы узкому кругу избранных[34], что придаёт работам некоторую таинственность и указывает на необычные источники их возникновения.
Если говорить о текстологической проблеме, обратим внимание на наличие такого момента, как описание репродукции текста. Как говорилось выше, Миролюбов особо подчёркивал тот факт, что «Велесова книга» копировалась им в течение пятнадцати лет. В истории появления «Протоколов» присутствует аналогичная деталь. «В Югославии, в Бана-Лука, знакомая графа И. С. Ланского Маньковская сообщила ему, что её кузина Лотина рассказывала ей в Футоге (Югославия), <…> что в 1896-м (или 1897-м) она видела в имении Алексея Николаевича Сухотина “Медведки” Тульской губ., как сестра Сухотина, Варвара Николаевна, в беседке в саду переписывала рукопись Сионских протоколов, написанную зелёными чернилами»{732}.
