— Я так и понял, — отозвался Тревайз. — Но кто же, в таком случае, правит вашим миром?
— Никто. Он сам собой правит. Деревья растут рядами, выбирая промежутки между собой, которые для них удобны. Они размножаются ровно настолько, насколько необходимо для замены по какой-то причине погибших. Люди собирают яблок столько, сколько нужно, а животные, насекомые и птицы поедают свою долю — и только свою долю.
— Вот как? И насекомые знают, какова их доля? — спросил Тревайз, не скрывая усмешки.
— Да, в некотором смысле знают. Когда нужно — идет дождь, иногда очень сильный, если так нужно, а порой наступает сухой сезон, когда необходимо это.
— И дождь знает, когда ему идти?
— Да, знает, — совершенно серьезно ответила Блисс. — Разве в вашем собственном организме разные клетки не знают, что им делать? Разве не знают они, когда нужно расти, а когда прекратить рост? Когда выделять соответствующие вещества, а когда нет, и если выделять — в каком количестве, — не больше и не меньше? Каждая клетка — это ведь маленькая независимая химическая фабрика, но каждая получает сырье из общего склада, а сырье доставляется к ней по общей транспортной сети, и все клетки-фабрики сбрасывают отходы в общую систему, и таким образом все клетки участвуют в общем сознании.
— Но это же замечательно! — с энтузиазмом подхватил Пелорат. — Вы говорите то есть о том, что планета являет собой суперорганизм, а вы клетка этого организма?
— Не совсем так. Я говорю об аналогии, а не об идентичности. Понимаете? Мы — не тождество клеток, мы — их аналоги.
— И чем же вы отличаетесь от клеток? — спросил Тревайз.
— Если говорить о людях, то мы сами состоим из множества клеток и являемся носителями коллективного сознания. Это коллективное сознание, этот разум отдельного человека — мой, например…
— Ну да, — кивнул Тревайз, — разум и тело, за которое погибают мужчины.
— Вот именно. Мой разум гораздо сильнее развит, чем разум каждой отдельной клетки моего организма, несравненно более развит. И тот факт, что каждый из нас, в свою очередь, является частью огромного коллективного разума, не опускает нас на уровень клеток. Я остаюсь человеком, и каждый человек остается человеком, но выше нас существует коллективный разум, более высокий, более могущественный, чем мой, — настолько же, насколько мой собственный разум выше разума каждой из моих клеток.
— Но кто-то отдал приказ о том, чтобы захватить наш корабль?
— Нет, не кто-то! Приказ отдала Гея. Мы все отдали такой приказ.
— И травка, и деревья, и пчелки, Блисс?
— Их участие очень невелико, но оно было. Как бы вам лучше объяснить… ну, скажем, если музыкант сочиняет симфонию, разве вы станете интересоваться, какая именно клетка его организма отдала команду сочинить симфонию, какая прослеживала за ее созданием?
— Насколько я понимаю, — задумчиво проговорил Пелорат, — коллективное сознание гораздо сильнее индивидуального, так же как, скажем, мышца сильнее каждой из клеток, ее составляющих. Следовательно, несмотря на то что никто из обитателей Геи в отдельности не смог бы захватить наш корабль, это оказалось подвластно коллективному разуму.
— Совершенно верно, Пел.
— А я не понял, что ли? — огрызнулся Тревайз. — Было бы что понимать. Но что вам от нас нужно? Нападать на вас мы не собирались. Нам нужна была только информация. Зачем вы нас захватили?
— Чтобы поговорить с вами.
— А на корабле нельзя было поговорить?
Блисс грустно покачала головой:
— Я не знаю. Это не мое дело.
— Как? Разве вы — не часть группового разума?
— Да… но я не могу летать, как птичка, жужжать, как насекомое, или вырасти такой высокой, как дерево. Я делаю то, что лучше для меня, а для меня лучше, чтобы информацию вам передавала не я. Хотя все знания могли бы быть легко переданы мне, а через меня — вам.
— Кто же решил не передавать их вам?
— Все.
— А кто же ответит на наши вопросы?
— Дом.
— Кто такой Дом?
— Ну, — сказала Блисс, — его полное имя — Эндомандиовизамарондейясо… — и так далее. Разные люди называют его разными слогами в то или иное время, но мне он знаком как Дом. Думаю, вам обоим тоже лучше его так называть. Пожалуй, у него самая большая доля участия в Гее и живет он на этом острове. Он попросил разрешения встретиться с вами, и ему позволили.
— Кто же, если не секрет? — спросил Тревайз, и сам себе ответил: — Ах, ну да, как я забыл, все вы.
Блисс кивнула.
— А когда мы увидим Дома, Блисс? — спросил Пелорат.
— Прямо сейчас. Пойдемте, я отведу вас к нему, Пел. И вас, конечно, тоже, Трев.
— А потом уйдете? — с тревогой поинтересовался Пелорат.
— А вы не хотите, чтобы я уходила, Пел?
— Конечно не хочу!
— Ну вот, — сказала Блисс, как только они тронулись вслед за ней по гладковымощенной дорожке, что вилась по саду. — Мужчины сходят от меня с ума с первого взгляда. Самые дряхлые старикашки начинают резвиться, словно мальчишки.
Пелорат рассмеялся:
— На мальчишескую резвость я не слишком рассчитываю, но вряд ли бы разрезвился, даже если бы мог, когда бы не вы, Блисс.
— О, не наговаривайте на себя. В вас еще полно мальчишества. А я умею творить чудеса.
Тревайз нетерпеливо прервал их разговор:
— Когда мы доберемся туда, куда должны добраться, долго нам придется ждать этого вашего Дома?
— Он будет ждать вас. Ведь Дом с помощью Геи столько лет трудился, чтобы вы попали сюда.
Тревайз резко остановился, будто ему стукнули под коленки, и послал Пелорату выразительный взгляд. Тот одними губами проговорил:
— Ты был прав.
Блисс, глядя прямо перед собой, спокойно проговорила:
— Я знаю, Трев, вы подозревали, что я / мы / Гея проявляем к вам интерес.
— Я / мы / Гея? — тихо переспросил Пелорат.
Блисс улыбаясь обернулась к нему.
— У нас существует много самых разных местоимений, отражающих степень участия и индивидуальности на Гее. Я бы могла объяснить вам оттенки их значения, но пока хватит этого: «Я / мы / Гея». Прошу вас, Трев, пойдемте. Дом ждет, а мне не хотелось бы заставлять ваши ноги идти быстрее. Это не так приятно, когда к такому не привык.
Тревайз пропустил ее вперед, сопровождая взглядом, полным глубочайшего подозрения.
74
Дом оказался мужчиной почтенных лет. Разговор с гостями он начал с того, что произнес все двести пятьдесят три слога своего имени нараспев, кое-где делая ударения.
— На самом деле, — пояснил он затем, — это моя краткая биография. Мое имя повествует слушателю, читателю или сенситиву, кто я такой, какова моя доля участия в целом, что мне удалось сделать за свою жизнь. Но уже более пятидесяти лет я довольствуюсь одним-единственным слогом своего имени — Дом. Когда рядом находятся другие Домы, меня можно называть Домандио, а когда я занимаюсь чем-либо профессионально, употребляются другие слоги. Лишь один раз в геянском году, в мой день рождения, мое полное имя всеми произносится в уме так, как я произнес его для вас вслух. Это замечательно, хотя для непосвященного немного непривычно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
