— Матушка, моя уважаемая и дорогая матушка! — отвечал взволнованный король. — Нет, ты не упрекала меня в гибели Тостига, не мешала мне действовать согласно долгу и совести! Не ропщи и теперь за то, что я иду и увожу других. С тобой останется печальное утешение: молиться за троих любимых сыновей и, если им назначено пасть в неравной борьбе, сознание того, что они пали с честью за свободу и родину!
Королева Юдифь, стоявшая поодаль, дрожащая и бледная, не могла сдержать слез, душивших ее: она против воли бросилась, рыдая, в объятия Гарольда.
— Брат! Дорогой спутник светлых дней моей молодости! — воскликнула она с несвойственной ей пылкостью. — Когда мой повелитель возложил на меня королевский венец, но не отдал мне своего сердца, я решилась отказаться от всех земных привязанностей! В этом кроется причина моего отчуждения от всей семьи, холодности, которую я проявляла при свиданиях с тобой. Но опасность, которой ты теперь подвергаешься, борьба против того, кому ты клялся в верности, сломили мои силы! Прости меня, Гарольд! Я понимаю, что долг повелевает тебе поступить таким образом, но… Я молю тебя: возвратись к нам, Гарольд, возвратись, мой любимый, мой благородный брат, принесший, как и я, свое земное счастье в жертву отечеству. Дай нам опять увидеть твое светлое, милое, дорогое лицо, и я не стану больше скрывать мою привязанность под маской равнодушия, не свойственного любящей душе.
Слова Юдифи дали выход сдержанным и затаенным чувствам; в комнате послышались тяжелые рыдания. Гурт крепче прижал к сердцу любимую жену, и его благородное, прекрасное лицо стало белее мрамора. Веселый Леофвайн целовал руки своей невесты и плакал, как ребенок. Минуты через две вся эта маленькая группа, не исключая даже равнодушной Альдиты, подошла к старомодному креслу, на котором сидела рыдающая Гита, и склонилась к ногам матери короля англосаксов.
Глава IV
Ночь уже наступила, и луна озарила своим бледным сиянием большой Вельтемский храм и фигуру Юдифи, стоявшей на коленях у алтаря и возносившей к небу горячие мольбы за счастье Гарольда.
Она жила в укромном, уединенном домике, пристроенном к храму, но свято исполняла слово, данное Хильде, не постригаться в монахини до дня рождения Гарольда.
Юдифь уже не верила предсказаниям валы: они перевернули всю ее жизнь, разбили ее молодость. Одиночество влияло на нее благотворно, и она начинала примиряться с судьбой. Весть о прибытии герцога к суссекским берегам нарушила ее уединение, и любовь к королю, желание отвести грозящую ему опасность силой своих молитв привели ее в храм.
Через несколько минут ей внезапно послышались шаги и голоса. Дверь с шумом отворилась, и в храм вошел Гарольд с Осгудом и Альредом; пылающие факелы освещали его бледное и грустное лицо.
Девушка едва успела подавить крик испуга и радости и проскользнула в тесный и темный уголок; ни король, ни придворные не могли знать о ее присутствии в храме, их мысли были заняты совершенно другим.
Началось пение псалмов, но король не успел еще преклонить колени, как тяжелый камень, сорвавшийся с карниза, пролетел близко от его головы и с шумом разбился о каменные плиты. Не найдется слов, чтобы изобразить суеверный ужас, который охватил присутствующих в храме; одна только Юдифь не обратила на это внимания, но все остальные сочли этот случай за предостережение. Однако король не нуждался ни в каких предостережениях: он знал, что жизнь его близится к концу из-за страшной тоски, полностью овладевшей им, которую не смогли побороть все усилия разума и воли.
Долго и неподвижно стоял он на коленях, а когда поднялся, Юдифь тихо подошла к небольшой двери и, выбежав из храма, поспешила домой. Долго сидела она неподвижно, подавленная противоречивыми чувствами, возбужденными внезапным появлением Гарольда.
Два раза уже присутствовала она, невидимо, поодаль, при его молитве. Сегодня она видела его молящимся в час скорби и страдания. Тогда она гордилась его счастьем и славой, а теперь с радостью взяла бы на себя всю тяжесть его скорби.
Храм вскоре опустел, приехавшие медленно разошлись по домам. Только один из них неожиданно повернул в сторону домика, в котором жила Юдифь. Раздался легкий стук в дубовые ворота, и вслед за этим раздался лай сторожевой собаки; Юдифь невольно вздрогнула. К дверям ее комнаты кто-то приближался, и к ней вошла женщина, пригласив Юдифь сойти за ней вниз, чтобы проститься с родственником, с английским королем.
Гарольд ждал ее, стоя в неказистой приемной; только одна свеча горела на столе. Проводница Юдифи по знаку короля удалилась из комнаты, и молодые люди, так горячо и нежно любившие друг друга, остались наедине; бледные, похожие на статуи среди полумрака.
— Юдифь, — начал с усилием король, — я пришел не за тем, чтобы нарушить твой покой и напомнить тебе счастливое прошлое! Много лет назад я, по обычаю наших предков, выколол на своей груди твое милое имя, но теперь рядом с ним уже есть другое. Все кончилось, но я не хочу начинать кровопролитный бой, бой не на жизнь, а на смерть, не увидевшись с тобой, светлый ангел-хранитель моих прошедших дней! Я не стану просить у тебя прощения за те беды, за твою загубленную молодость. Одними страданиями я отплатил тебе за твою бескорыстную и святую любовь! Одна ты знаешь душу Гарольда и способна понять, что вся его вина состоит в рабском повиновении долгу.
Его голос прервался от сильного волнения, и король склонил свою гордую венценосную голову к ногам молодой девушки.
— Ты совершенно прав! — ответила она. — Слова — пустые звуки, и я не обвиняю тебя в тех страданиях, которые сгубили мою молодость и разбили душу! В этой душе остались еще силы, чтобы благословить тебя за счастье и за горе, за светлые минуты и за жгучие слезы нашей долгой, взаимной, беспредельной любви! Я обязана этой силой только тебе, Гарольд! Ты воспитал во мне ясное понимание жизни и всех ее обязанностей: я — твое отражение! Если благословение моей несокрушимой, неизменной любви способно повлиять на твой успех в этой борьбе, прими его, Гарольд!
Девушка положила свою руку на царственную голову, которая касалась края ее одежды, и синие глаза посмотрели с любовью на эти светло-русые кудри; лицо Юдифи дышало неземной красотой.
Гарольд вздохнул свободнее: смертельная тоска, которая так душила и мучила, оставила его; он почувствовал в себе силы сражаться с целым светом! Приподнявшись с колен, он встал перед Юдифью и, полный немого обожания, взглянул на ее дорогое, прелестное лицо. У них не нашлось слов, чтобы выразить все, что они чувствовали в эту минуту! Они простились молча, без объятий, без слез.
