Тактика Радко-Дмитріева[419] не была единичной на фронтѣ. Деникин упоминает о ген. Цуриковѣ, командовавшем VI арміей на Румынском фронтѣ, который с первых же дней согласился на введеніе комитетов и послал даже телеграмму командирам корпусов сосѣдней арміи с доказательством пользы нововведенія. Также Деникин упоминает, что главнокомандующій Кавказским фронтом "еще до узаконенія военных организацій приказал, чтобы "распоряженія, касающіяся устройства и быта; арміи, проходили через Совѣт солдатских депутатов". В военное министерство с разных сторон шло немало донесеній о пользѣ, которую приносили дѣлу "самозванные" комитеты — они "вносили успокоеніе, постепенно связывая офицеров с солдатами". (См., напр., телеграммы с Зап. фронта). Мы видѣли, сколь значительны должны быть поправки к утвержденію Деникина ("Об исправленіях исторіи"), что Гучков услышал из арміи по вопросу об ея демократизаціи "вопль осужденія". Этого не было.
При таких условіях верховной власти не оставалось ничего другого, как пытаться легализировать комитеты — "прибрать их к рукам". "Так мы и поступили", — заключает Гучков в воспоминаніях. 28-го в Ставкѣ состоялось совѣщаніе, на котором побѣдила компромиссная позиція, и 30-го Алексѣевым, не принадлежавшим к числу людей, для которых недоступна чужая аргумеyтація[420], было издано "временное положеніе об организаціи чинов дѣйствующей арміи и флота". В основу этого "положенія" лег проект, разработанный под руководством Колчака для Черноморскаго флота и сообщенный, очевидно, в Ставкѣ — Верховским.
Может ли возникнуть хоть какое-нибудь сомнѣніе, что авторитет Правительства и верховнаго командованія безконечно выиграл бы, если бы иниціатива и новая организація арміи всецѣло находились в их руках? Они достигли бы большаго, если бы "временное положеніе" 30-го, замѣнененное через двѣ недѣли статутом Поливановской комиссіи[421], было бы издано 9 марта, когда все еще было в броженіи и когда еще не пришлось бы закрѣплять сущее, как стало это неизбѣжно позднѣе. Дезорганизующее вліяніе безспорно оказало то обстоятельство, что в связи с измѣненіями "положеній" приходилось переизбирать войсковые комитеты — в нѣкоторых мѣстах "до четырех раз" в теченіе одного мѣсяца (жалоба, которую записал в свой путевой дневник ген. Масленников при посѣщеніи Особой арміи 18 апрѣля). Почти столь же неизбѣжно было и то пагубное явленіе, которое родилось из факта образованія комитетов явочным порядком — они в сущности, нерѣдко продолжали дѣйствовать уже в порядкѣ "обычнаго права'' и придавали новой "наиболѣе свободной в мірѣ" арміи подчас характер уродливаго своеобразія: протоколы Исп. Ком. зафиксировали такую достаточно яркую бытовую черту — представитель тылового лужскаго комитета докладывал 11 марта: "хорошій гарнизон. Во главѣ комитета капитан, с ним вмѣстѣ засѣдают представители населенія, далее женщины"... Едва ли нормальным можно признать тот факт, что в 80 сиб. полку первым председателем солдатскаго комитета был священник.
* * *
Каких результатов могла бы достигнуть на первых порах иниціатива военной власти, показывает дѣятельность "иниціатора захвата солдатскаго движенія в руки команднаго состава", адм. Колчака в Черноморском флотѣ. Наиболѣе серьезные большевицкіе историки должны признать, что Колчаку "дѣйствительно удалось добиться огромных успѣхов — в теченіе почта двух мѣсяцев, на севастопольских судах, в гарнизонах и среди рабочих царили... идеи побѣдоносной войны. Севастопольская военная организація создает проект устава, основной мыслью котораго является усиленіе мощи флота и арміи"... Колчак считал необходимыми комитеты, которые вносили "порядок и спокойствіе", и он мог на митингах открыто заявлять, что "приказ № 1" для него не обязателен — его выслушивали спокойно.
Адм. Колчак принадлежал, несомнѣнно. к числу крупных индивидуальностей[422]. Можно думать, что иниціатива Ставки была бы поддержана не за страх, а за совѣсть большинством команднаго состава и по внутреннему убѣжденію и по выработанной традиціи дисциплины — этому чувству чести военный среды. Так ярко послѣднее выразил ген. Селивачев записью в дневник но поводу "запроса" военнаго министра об отношеніи к приказу № 114: "не знаю, как отвѣтят мои командиры полков... Я же лично дам такой отвѣт: "для меня, как человѣка военнаго, всякій приказ военнаго министра непреложен к исполненію; обсуждать затронутые вопросы я считаю возможным лишь до тѣх пор, пока они не вылились в форму приказа. Тѣм болѣе вопросы внутренней жизни войск, которые должны основываться на принципах, а не на разнообразной обстановкѣ, повелѣвающей в бою; как начальник, я не мог бы довѣрять своему подчиненному, позволяющему себѣ критиковать отданный мною приказ"...[423]. Показательным примѣром может служить и ген. Марков, дневник котораго цитирует Деникин. Первые дни в X арміи на Зап. фронтѣ — время колебаній и сомнѣній. "Всѣ ходят с одной лишь думой — что-то будет? Минувшее всѣ порицали, а настоящаго не ожидали. Россія лежит над пропастью, и вопрос еще очень большой — хватит ли сил достигнуть противоположнаго берега" (запись 6 марта). "Все то же. Руки опускаются работать. Исторія идет логически послѣдовательно. Многое подлое ушло, но и всплыло много накипи". Прочитав какое то "постановленіе" в "Извѣстіях" за "немедленное окончаніе войны", экспансивный автор дневника запишет: "погубят армію эти депутаты и Совѣты, а вмѣстѣ с ней и Россію" (9-го). Проходит нѣсколько дней и Марков уходит с головой в ''совѣты" и "комитеты". 30 марта он вносит в дневник: "Спокойное, плодотворное засѣданіе армейскаго съѣзда до глубокой ночи". И позлее: "Я вѣрю, что все будет хорошо, но боюсь — какой цѣной"... В записях современников из числа военных часто раздаются жалобы па непригодность кадровых офицеров для выпавшей им роли политических воспитателей солдат, что препятствует развитію иниціативы командованія. Но не боги горшки обжигают, и эта "удручающая" политическая "незрѣлость" все же, как свидѣтельствуют многочисленные примѣры, очень скоро приспособилась к революціонной обстановкѣ.
Ген. Деникин, склонный с нѣкоторым излишеством примѣнять статистическій метод, опредѣлил, что 65% начальников арміи не оказали достаточно сильнаго протеста против "демократизаціи" (т. е. "разложенія" арміи). Подобное утвержденіе по существу является лучшим отвѣтом на обвиненіе в "демагогіи". На эти 65% возлагает отвѣтственность и Гучков в воспоминаніях, написанных в эмиграціи уже тогда, когда вынужденная обстоятельствами демократическая тога 17-го года, мало соотвѣтствовавшая самым основам политическаго міросозерцанія перваго военнаго министра революціоннаго правительства, была сброшена. Всѣх своих ближайших помощников по проведенію реформы он обвинял в демагогіи — они потакали революціи по соображеніям карьеры[424]. Свидѣтельство самооправдывающагося мемуариста, вспоминающаго былые дни в ином настроеніи, чѣм они им переживались, не может быть убедительным в силу своей тенденціозности.
IV. В преддверіи кризиса
Было бы наивно предположить, что военное командованіе при самых благопріятных условіях могло бы своей энергичной иниціативой устранить то основное роковое противорѣчіе, которое вытекало из самой дилеммы, вставшей перед обществом и народом: революція и война. Так, может быть, могли думать немногіе энтузіасты, раздѣлявшіе почти мистическіе взгляды адм. Колчака на благотворное вліяніе войны на человѣческій организм и готовые повторять за ним, что революція открывала в этом отношеніи новыя перспективы[425]. Жизнь была прозаичнѣй, и всей совокупностью условій, которыя были очерчены выше, властно намѣчался как будто бы один путь, опредѣленный в дневникѣ писательницы, не раз цитированной (Гиппіус), словами: "надо дѣйствовать обѣими руками (одной — за мир, другой — за утвержденіе защитной силы)".
Еще опредѣленнѣе было мнѣніе В. Д. Набокова, принадлежавшаго к числу тѣх, которые полагали, что одной из причин революціи было утомленіе от войны и нежеланіе ее продолжать... Но только мнѣніе это сложилось уже в процессѣ революціи и сильно отражало в себѣ слишком субъективное воспріятіе дѣйствительности. В сознаніи Набокова вырисовывался единственно разумный выход — сепаратный мир[426]. "Душа арміи", конечно, улетѣла с фронта, как выразился позже замѣнившій Радко-Дмитріева ген. Парскій. "Вернуть эту душу" не в силах были революціонныя организаціи, ибо онѣ не могли "имперіалистическую" войну превратить в войну "революціонную" и обречены были на противорѣчивое балансированіе в предѣлах формулы "революціоннаго оборончества", сдѣлавшейся офиціальным знаменем совѣтской демократіи. Эта формула, стремившаяся сочетать старые взгляды Циммервальда с новыми патріотическими заданіями, которыя ставила революція, не могла устранить причин распада арміи.
