Читаем без скачивания Вечера в древности - Норман Мейлер

Теперь улыбнулся мой прадед. «Мастерство лжеца состоит в том, чтобы говорить столь искусно, что Ты никогда не узнаешь, когда он готов предать Тебя в первый раз».

«Ты заставляешь Мое сердце учащенно биться, — сказал Птахнемхотеп. — А теперь ты должен рассказать, что случилось дальше». Тут я заметил, что Он развеселился, поскольку Ему удалось вновь заставить моего прадеда разговориться.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

«Возможно, — сказал Мененхетет, — я слишком много говорил об уловках этого низкого искусства. Отчего могло создаться впечатление, что я не был настоящим воином. Но это не так. Хотя хетты никогда более не восставали, наши войска постоянно участвовали в каких-то мелких войнах, и я сражался при Ашкелоне [51], при Таборе [52], в Галилее [53], в Арваде и в нижних областях Речену [54] в сотнях сражений, но ни одно из них не было подобным Битве при Кадеше. Мы всегда были сильны, и нас уже никогда не заставали врасплох в наших лагерях.

И все равно мы воевали годами. Каждый год мы завоевывали большие земли и брали несколько городов. Затем мы возвращались в Фивы, а земли эти вновь восставали. Наше Величество накладывал слишком большие подати и захватывал уж очень много добычи.

Свое продвижение, однако, я осуществлял блестяще. Я был единственным египетским военачальником, который мог сражаться на поле брани, но при этом изучил искусство лести в Фивах. Наш Верховный Жрец Бакенхонсу стал к тому времени так стар, что часто посылал одного из Вторых Жрецов на ежедневный прием у Царя. Итак, я изучил искусство лести Вторым Жрецам. Это необычайно тонкое занятие. Позволю себе заметить, что успеху очень способствовало подношение чего-то съестного — по крайней мере для толстых жрецов. С худыми дело продвигалось труднее. Иногда их можно было очаровать лишь знанием специальных молитв. Но надо сказать, что толстые всегда были рады сообщить, какие строки особо дороги сердцу того или иного худого жреца. — Он улыбнулся. Должен отметить, что были некоторые особенно худые слуги Амона, удовлетворявшиеся лишь подарками в виде редчайших папирусов или камней прекрасной расцветки, привезенных с войны. Все скряги одинаковы, независимо от рода их занятий. Будьте уверены — будь он толстый или худой, — я обхаживал каждого жреца, который имел возможность говорить с Рамсесом Вторым, и я утолял их жажду, словно поливал собственное дерево. Разумеется, мой Фараон любил меня ничуть не больше, чем в тот день, когда отослал в нубийскую пустыню, но как мог Он назначить ливийца или сирийца командовать Своими войсками, когда под рукой был такой подходящий египтянин, как я? Я также знал, как говорить о бесконечной любви Амона к лицу моего Фараона. Он не особенно хотел, чтобы я стал Командующим-всеми-Войсками, однако когда наконец дошло до того, чтобы выбирать между Аменхерхепишефом и мной, мне кажется, Он обнаружил, что не доверяет Своему сыну. Разве существует что-либо более ужасное, чем страх быть преданным отпрыском собственной крови? Наконец я получил желанное назначение, и мне дали мою золотую повозку.

Мне кажется, я мог бы быть Его Главнокомандующим на протяжении многих лет, если бы не одна черта Усермаатра-Сетепенра, разрушавшая равновесие тех дней. В то время как наши Две Земли были сильны как никогда, а нашего Фараона почитали и любили как никакого другого, Его страсть к женщинам оставалась неутолимой. Непостижимо, как цвела Его жизнь среди соперничества, ревности, козней и омерзения, которые Он вызывал в них на протяжении почти тридцати лет со времени Битвы при Кадеше. Лишь Бог был способен жить в столь немыслимом уклонении от равновесия Маат. В этом Он также был Рамсесом Великим.

Конечно, теперь Он сильно отличался от того молодого Царя, который ездил в колеснице с Нефертари. Я бы даже сказал, что именно тот великий и ужасный день при Кадеше навсегда переменил всю Его жизнь во всех ее проявлениях. Безусловно, Его любовь к Нефертари не осталась прежней. До той войны мой Царь мог провести день с одной из Своих маленьких цариц из Дома Уединенных или поиметь одну или двух деревенских девок, как Он проделал вместе со мной во время нашей поездки в долину Его гробницы, но то была всего лишь игра сил. Нефертари была Его сестрой, любовью Его детства, Его первой невестой, Его единственной Царицей. В день Их свадьбы ей было двенадцать, а Ему — тринадцать лет, и говорили, что Ее красота исполнена такого света, что на Нее невозможно смотреть. Даже в те первые годы, когда я узнал Его, я не думал, что Его посещают какие-либо мысли, которые не были бы связаны со сражениями, молитвами, Нефертари или другим любимым Им занятием — задницами храбрецов.

Однако после Битвы при Кадеше Он стал подобен оазису, который, обнаружив под своими пальмами новые воды, разросся до сотни деревьев на том месте, где раньше было лишь три. Наш добрый Фараон вернулся от стен Кадеша с такой большой охотой до нежного женского мяса, какую я не встречал ни у одного другого мужчины за все свои четыре жизни. Вероятно, к Нему перешло семя убитых Им хеттов, ибо чресла Его уподобились прибывающим водам Нила, и Он не мог взглянуть на привлекательную женщину без того, чтобы не овладеть ею. Но при этом Ему могли приглянуться также и уродины. Однажды, после ночи с маленькой царицей из Дома Уединенных, которая была столь уродлива, что я не мог на нее смотреть — она походила на лягушку, Он сказал мне: „Согласно равновесию Маат, в противовес внешнему уродству Я надеялся найти красоту внутри и оказался прав. Рот этой женщины овладел секретами меда".

После Кадеша, если у тебя была жена, то она была и Его женой. Принадлежать ко Двору Усермаатра-Сетепенра значило, что в твоей семье будет Его ребенок, именно так, и часто такой же красивый, как наш Фараон. Разумеется, во время многочисленных охотничьих прогулок Он все еще вскакивал на попадавшуюся Ему крестьянку. Вдоль каждой дороги в Египте было известно, что Усермаатра может извергнуться дважды за то время, что требуется другим, чтобы проявить себя хоть раз. Он желал познать в день стольких женщин, сколько случалось промежутков между Его обязанностями — словно великий плуг Египта вспахивал его поле. Именно в те годы Он зачал наше племя Рамессидов, то самое, что расплодилось так, что уже во время моей третьей жизни Город мертвых был закрыт для всех, кроме тех, в ком текла кровь Усермаатра-Сетепенра. Его семя — в семени всех нас. Ни один человек не оставлял после себя столь многочисленного потомства, но именно поэтому красота благородных египтян известна во всех землях. Говорю вам, Он был прекрасен. Ночью, когда Царская Лодка скользила вниз по Нилу, волна, которую она оставляла позади, разбивалась о берег с таким прекрасным звуком, что, ощущая волну, омывающую берег при ее прохождении, женщины поворачивались в своих постелях, так оно и было. Однажды я спал, когда мимо проходил Его Величество, и моя женщина перевернулась на живот и предложила мне себя сзади».

«Как замечательно!» — сказал Птахнемхотеп.

«Осмелюсь сказать, Божественные Два Дома, что Его любили, но не все без исключения».

«Кто мог не любить Его, кроме Царицы Нефертари, тебя да горстки ревнивых женщин?» — спросила моя мать.

«Никогда не следует забывать о Своем гареме», — сказал Птахнемхотеп.

Мененхетет наклонил свою голову семь раз, но так легко, словно не хотел потревожить мерцание светлячков. «Твоя мудрость божественна», — сказал он.

«Вовсе нет, — сказал наш Фараон. — Как тебе известно, в Доме Уединенных был заговор нескольких цариц, собиравшихся убить Моего Отца».

«Это я отчетливо помню, — сказал Мененхетет. — Суд над теми женщинами проводился втайне, но стал предметом разговоров в Мемфисе и Фивах. О Твоем Отце говорили, что Он не знал ни Своих вельмож, ни, как держать в руках корни их преданности.

Но могу сказать Тебе — Усермаатра это было известно. Во время Его правления Сады были заполнены женщинами из благородных семейств. Я не думаю, что мой Фараон когда-либо долго думал о какой-то женщине или мужчине, но Он понимал гордость этих семейств. Он знал, какой разлад вносит в их жизнь каждый раз, когда избирает одну из их дочерей для Садов Уединенных. Поэтому Он понимал и то, что такую семью следует держать близко к Себе. Для преданности нет большей зависимости, чем та, что покоится на стыде, и при этом стыд этот должно называть почестью.

Твой Отец не был настолько искушен в этих делах. Слишком часто Он пренебрегал семьями. Многие из Уединенных, будучи ущемлены в своей гордости, взывали к своим отцам или братьям. Думаю, именно так начались заговоры с целью убить Твоего Отца. Заговор, который провалился, и заговор, который, возможно, увенчался успехом. Ибо смерть Его была странной».

«Да, — сказал Птахнемхотеп, — Я и Сам об этом думал».