Читаем без скачивания Возвращение в Оксфорд - Дороти Сэйерс

— Он постоянно в разъездах и работает как проклятый, — попыталась оправдаться Гарриет. — А со мной он жить не смог бы. У меня дьявольский характер.

— Если он готов рисковать, то это его право. Мужества ему не занимать.

— Я бы сделала его несчастным.

— Что ж. Если вы считаете, что недостойны чистить ему ботинки, так ему и скажите и прогоните его.

— Я пыталась прогнать Питера пять лет подряд. Не помогло.

— Если бы вы и правда пытались, вам бы и пяти минут хватило. Простите. Я понимаю, что вам самой было нелегко. Но и ему не легче: он все это видит и не может ни на что повлиять.

— Да. Я бы даже хотела, чтоб он на что-нибудь повлиял, вместо того чтобы быть таким умным. Было бы неплохо, если б для разнообразия меня согнули в бараний рог.

— Он никогда этого не сделает. В этом его слабость. Он не может принять решение за вас. Решать только вам. И не бойтесь утратить независимость — он сам всучит ее обратно. Если с ним вам и сужден покой, то только покой хрупкого равновесия.

— Вот и он говорит. А вы на моем месте вышли бы замуж за такого человека?

— Если честно, то нет, — сказала мисс де Вайн. — Несмотря на все преимущества. По-моему, брак двух людей, каждый из которых в равной мере наделен независимым и чувствительным интеллектом, — сущее безумие. Можно причинить друг другу страшную боль.

— Знаю. Мне кажется, новой боли мне просто не вытерпеть.

— Тогда, — сказала мисс де Вайн, — не причиняйте боли другим. Взгляните в лицо фактам и примите решение. Подойдите к проблеме как ученый — и решите ее, наконец.

— Думаю, вы совершенно правы, — сказала Гарриет. — Так я и сделаю. И знаете что? Сегодня мисс Лидгейт сама написала на гранках «В ПЕЧАТЬ». Я схватила их и послала какую-то студентку отнести наборщикам. Я почти уверена, что слышала из окна слабый крик — мол, на странице 97 надо исправить сноску. Но притворилась, что не слышу.

— Ну что ж, — рассмеялась мисс де Вайн, — слава богу, что этот ученый труд наконец завершен.

Глава XXIII

Последнее прибежище и самое безотказное снадобье, которое следует применять в крайнем случае, когда прочие средства не действуют, — это позволить им быть вместе и наслаждаться друг другом; potissima cura est ut heros amasia sua potiatur [самое сильное лекарство для героя — это овладеть возлюбленной], говорит Гварнерий… Сам Эскулап для такой хвори не может придумать лучшего снадобья, quam ut amanti cedat amatum… чем если влюбленному уступит любимое.[308]

С утра от Питера ничего не было слышно. Ректор сделала в колледже сдержанное и короткое объявление, суть которого сводилась к тому, что нарушительница найдена и безобразия прекращены. Профессорская, немного оправившись от потрясения, вернулась к обычным триместровым заботам. Все снова были совершенно нормальны. Собственно, они всегда были нормальны. Сейчас, когда доны больше не отражались в кривом зеркале подозрений, можно было снова видеть доброжелательных, умных людей, хотя, пожалуй, не слишком склонных выходить за пределы своих интересов (но ведь точно так же и обычные мужчины мало чем интересуются за пределами своей работы, а обычные женщины — за пределами домашнего очага), но они были понятны и приятны, как хлеб насущный.

Гарриет, сбросив с плеч гранки мисс Лидгейт и чувствуя, что ей не под силу пока сражаться с Уилфридом, взяла свои заметки по Ле Фаню и отправилась в Радклиф-Камеру, чтобы хорошенько поработать.

Незадолго до полудня чья-то рука тронула ее за плечо.

— Мне сказали, что вы здесь, — проговорил Питер. — Можете уделить мне минутку? Давайте поднимемся на крышу.

Гарриет отложила ручку и пошла за ним по круговой галерее, мимо письменных столов и безмолвных читателей.

— Я так понимаю, — сказал он, открывая перед ней дверь, ведущую на винтовую лестницу, — что будут приняты медицинские меры.

— О да. Когда академический ум полностью примет гипотезу — что может занять некоторое время, — дальше можно рассчитывать на методичность и эффективность. Ничто не будет упущено.

Они поднимались в молчании и наконец прошли через небольшую башенку на верхнюю галерею Радклиф-Камеры. Вчерашний дождь кончился, и теперь город сиял в солнечном свете. Осторожно ступая по планкам настила, они двинулись в юго-восточную часть круга и были несколько удивлены, увидев там мисс Каттермол и мистера Помфрета, которые сидели бок о бок на каменном выступе, а при их появлении вспорхнули с насиженного места, словно галки с колокольни.

— Не вставайте! — благосклонно сказал Уимзи. — Здесь всем хватит места.

— Не беспокойтесь, сэр, — отозвался мистер Помфрет. — Нам пора, правда. У меня в двенадцать лекция.

— Вот это да! — сказала Гарриет, наблюдая, как они скрываются в башенке.

Но Питер уже потерял интерес к мистеру Помфрету и его делам. Он оперся локтями о парапет и смотрел вниз на Катте-стрит. Гарриет подошла и встала рядом.

На востоке — рукой подать — виднелись башни-близнецы колледжа Олл-Соулз, фантастические, нереальные, словно карточный домик, ясно обрисованные в солнечном свете. Влажный овал газона сверкал, точно изумруд в драгоценном перстне. Позади черным и серым был прочерчен контур Нью-колледжа, хмурого, как крепость, черные птицы кружили вокруг слуховых окошек его колокольни; зеленел медью купол Квинса; а устремив взгляд на юг, можно было полюбоваться золотистыми стенами Модлина, высокими лилиями его башен; дальше — Скулз[309] и зубчатый фасад Университетского колледжа, квадратно-остроконечный Мертон, полускрытый тенью северной стены церкви Св. Девы Марии с устремленным ввысь шпилем. На западе Крайст-Черч простирался от верхушки собора до Том-тауэра, рядом виднелся Брэйзноуз, еще дальше — Сент-Олдейтс и Карфакс. Шпили, башни, газоны — весь Оксфорд раскинулся у их ног, его живая листва и древние камни, окруженные бастионом голубых холмов, видневшихся вдалеке.

Тот город башенный, древесный между башен —Кукушек перекличка, перезвонКолоколов, и жаворонков песня, и грай грачей —Он реками омыт…[310]

— Гарриет, — сказал Питер, — я хочу попросить у вас прощения за последние пять лет.

— Наоборот, это я должна просить прощения, — ответила Гарриет.

— О нет. Когда я вспоминаю, как мы впервые встретились…

— Питер, не надо вспоминать то страшное время. Меня с души воротило от самой себя. Я сама не знала, что делаю.

— И именно в это время, когда я должен был думать только о вас, я стал вам навязываться, требовать чего-то, как последний дурак — как будто стоит мне попросить, и я тут же получу желаемое. Гарриет, поверьте, как бы это ни выглядело, моя бестактность происходила всего лишь от тщеславия, от детского, слепого нетерпения добиться своего.

Она молча покачала головой, не находя слов.

— Я нашел вас, — продолжил он немного спокойнее, — когда уже ни на что не надеялся, ничего не ждал, когда думал, что ни одна женщина не может для меня ничего значить, кроме легкой необязывающей сделки, приносящей обоюдное удовольствие. И я до смерти боялся потерять вас прежде, чем успею до вас дотянуться, и вывалил на вас всю свою жажду, весь страх, как будто, господи прости, вам не о чем было подумать тогда, кроме меня, моего бездумного эгоизма. Как будто мои желания имели какое-то значение. Как будто сами слова любви не были худшей дерзостью, какую мужчина мог позволить себе по отношению к вам.

— Нет, Питер. Это не так.

— Дорогая моя, вы показали, что обо мне думаете, когда сказали, что будете со мной жить, но замуж за меня не пойдете.

— Не надо. Мне стыдно за те слова.

— А какой горький стыд испытываю я. Если бы вы знали, как я старался это забыть. Я говорил себе, что вас пугают социальные последствия брака. Утешал себя, что, значит, я хоть немного вам нравлюсь. Я обманывал себя месяцами, прежде чем смог признаться себе в унизительной правде, которую должен был знать с самого начала: вам так надоели мои приставания, что вы готовы были швырнуть себя мне, как швыряют кость собаке — пусть только прекратит лаять постылая животина.

— Питер, это неправда. Меня тогда тошнило от самой себя. Как могла я вам дать ломаный грош в приданое?

— Ну, по крайней мере, у меня хватило ума не принять его в уплату долга. Но я не смел сказать вам, каким упреком стал для меня этот жест, когда я понял его истинный смысл. Гарриет, религия не слишком много для меня значит, да и мораль тоже, но у меня есть что-то вроде правил игры. Я знаю, что главный грех, который может совершить страсть — может быть, единственный грех, — это стать безрадостной. Она должна идти рука об руку со смехом или отправиться в ад — среднего пути нет. Поймите меня правильно, я часто платил за любовь, но в этом никогда не было принуждения или «великой жертвы». Пожалуйста, никогда больше не думайте, что вы хоть чем-то мне обязаны. Раз вы не можете дать мне настоящее, я могу довольствоваться имитацией. Но мне не нужно ни капитуляции, ни крестных мук… Если вы питаете ко мне хотя бы какие-то добрые чувства, обещайте, что больше никогда не сделаете мне такого предложения.