а, подойдя к трюмо, стал примерять рыжий парик, который обычно носила, чтобы прикрыть поредевшие и поседевшие волосы. Парик никак не влезал на пышные молодые волосы, и Савич спросил:
— Ванда, зачем ты это делаешь?
— Что делаю?
— Тебе парик не нужен. У тебя теперь свои волосы лучше.
— Ага, сказала Ванда рассеянно, продолжая натягивать парик.
— Чепуха какая-то, — удивился Савич. — Свою красоту прятать.
— Не красоту, — ответила Ванда. — Красота при мне останется.
Савич тоже достал свой костюм и стал думать, как его подогнать — он ведь на человека вдвое более толстого.
Ванда кинула на мужа взгляд и расхохоталась.
— Мы тебе, Никитушка, джинсы купим.
— А пока?
— Пока? — Но Ванда уже смотрела в зеркало, рассуждая, что делать с ее платьем. Потом предложил; — Может, тебе подушку подложить?
21
Уже собирались уходить, как Милица ахнула:
— Самое главное забыла!
Она вытащила из комода шкатулку, вытрясла из нее на стол всякую старую дребедень, среди дребедени отыскался толстый медный ключ.
— Сейчас будет сюрприз, — сказала она. — Господа, прошу следовать за мной.
Они пересекли двор и остановились перед вросшим в землю покосившимся сараем, почти скрытым за кустами сирени.
— Сашенька, — попросила Милица, — откройте дверь. Я думаю, вам это будет очень интересно.
Грубин потрогал тяжелый ржавый замок. Замок лениво качнулся.
— Его давно не открывали? — спросил он.
— Как-то я сюда заглядывала, — ответила Милица. — После революции. Не помню уж зачем.
Ключ с трудом влез в скважину. Грубин нажал посильнее. Ключ повернулся.
— Не ожидал, — сказал Саша, вынимая дужку.
— Но он же был смазан, — сообщила Милица.
— А что там? — не выдержала Шурочка.
— Идите, — сказала Милица. — Я надеюсь, что все в порядке.
Саша Грубин шагнул внутрь. Поднялась пыль, закружилась в солнечных лучах. Темные углы сарая были завалены мешками и ящиками. Середину занимало нечто большое, как автомобильный контейнер, покрытое серым брезентом.
— Смелее, Саша, — велела Милица. — Я себя чувствую дедом-морозом.
Брезент оказался легким, сухим. Он послушно сполз с невероятного сооружения — белого, с красными кожаными сиденьями автомобиля. Большие на спицах колеса, схожие с велосипедными, несли грациозное, созданное с полным презрением к аэродинамике, но с оглядкой на карету тело машины. Множество чуть потускневших бронзовых и позолоченных деталей придавало машине совсем уж неправдоподобное ощущение старинного канделябра.
— Ой! — Шурочка прижала руки к груди. — Что это такое?
— Мой последний супруг, — сообщила Милица, — присяжный поверенный Бакшт выписал мне это из Парижа. А полицейский исправник страшно возражал, потому что все свиньи и обыватели боялись. Даже у губернатора такого не было.
— Она бензиновая? — спросил Грубин, не в силах оторвать взора от совершенства нелепых линий этого мастодонта автомобильной истории.
— Нет. Вы видите этот котел? Он паровой. А сюда нужно класть дрова. У меня они есть, вон в том углу.
— Паровоз? — спросила Шурочка.
— И вы думаете, что она поедет? — спросил Грубин. — Она не поедет.
Ему очень хотелось, чтобы машина поехала.
— Сашенька, я пригласила вас сюда, — объяснила Милица, — именно потому, что вы единственный талант из моих знакомых. Я не ошибаюсь в людях.
— Да, Саша, — поддержала Милицу Шурочка, — у Милицы Федоровны большой жизненный опыт.
— Глупенькая, — сказала прекрасная персидская княжна, — при чем здесь жизненный опыт? Разве хоть одну женщину любили за жизненный опыт?
— Но ведь любовь — это не главное?
— Милая моя девочка, вы еще слишком мало прожили, чтобы так говорить. Сначала столкнитесь с любовью по-настоящему, а потом делайте выводы. Я убеждена, что лет через сто вы меня поймете. — И Милица рассмеялась, словно зазвенели колокольчики.
Грубин даже задохнулся от этого серебряного смеха.
— Трудитесь, Саша, — напомнила, отсмеявшись, Милица.
И Грубин продолжал трудиться. Он выяснил, как работает машина, загрузил котел, положил под него хорошо просохшие за сто лет поленца, разжег их, залил котел водой. Вскоре из высокой медной позолоченной трубы пыхнуло дымом, и еще через несколько минут старая, но совсем не состарившаяся паровая машина господина Бакшта медленно выехала из сарая. Девушки принялись протирать тряпками ее металлические части.
В багажном отделении Милица обнаружила черный цилиндр, который водрузила на голову Грубину, и деревянный ящик с дуэльными пистолетами, хищными и красивыми, как пантеры.
— Спрячьте их, — испугалась Шурочка. — А то они выстрелят.
— Они слишком стары, чтобы стрелять, — сказала Милица. — К тому же мой муж никогда их не заряжал.
— Вы не знаете, — настаивала Шурочка. — Если в первом действии на стене висит ружье, то в четвертом оно обязательно выстрелит.
— Ах, помню, — улыбнулась Милица. — Мне об этом говорил Чехов.
И Шурочка совсем не удивилась.
22
Елена Сергеевна убрала за ухо светлую прядь, Прищурилась и отсыпала в кастрюлю ровно полстакана манки из синей квадратной банки с надписью «Сахар». Молоко вздыбилось, будто крупа жестоко обожгла его. Но Елена Сергеевна успела взболтнуть кашу серебряной ложкой, которую держала наготове.
Движения были вчерашними, привычными, и любопытно было глядеть на собственные руки. Они были знакомыми и чужими.
— Не нужна мне твоя каша, — сказал по привычке Ваня. — Ты посолить забыла, баба.
— А я и в самом деле забыла посалить, — засмеялась Елена Сергеевна.
В дверь постучали. Вошел незнакомый молодой человек большого роста. Он наполнял пиджак так туго, что в рукавах прорисовывались бицепсы и пуговицы с трудом удерживались в петлях.
— Простите, — произнес он знакомым глуховатым голосом. — Извините великодушно. У вас не заперто, и я себе позволил вторгнуться. Утро доброе.
Он по-хозяйски присел за стол, отодвинул масленку и сказал:
— Чайку бы, Елена.
Елене Сергеевне пришлось несколько минут вглядываться в лицо гостя, прежде чем она догадалась, что это Алмаз Битый.
— Угадала? — спросил Алмаз. Он где-то раздобыл новые полуботинки и джинсы. — Как сказал, так и вышло. Проснулась и себя не узнала. И хороша, ей-богу, хороша. Не так хороша, как моя Милица, но пригожа. Теперь замуж тебя отдадим.
— Не шутите, — сказала Елена Сергеевна, указывая на замершего в изумлении Ваню. — В моем возрасте…
Алмаз засмеялся.
На улице послышался странный рокот. Заскрипели тормоза, закрякал клаксон.
