Читаем без скачивания Озёрное чудо - Анатолий Байбородин

Матрешка оробело жалась к мамке, пряча лицо в подоле ее платья. Тут приспел Емеля:

— Не бойся, Матрена, дедушка не кусат малых ребят.

Матрешка покорно вышла в круг, и в кромешной тиши зашелестел ее лепет, будто птички-синички крылышками замахали.

— Мама ссыла мне станы из белезовой колы, стобы попа не потела, не кусали комалы… — захлебываясь шепотом, покраснев, лепетала желтоголовая Матрешка.

— Ну-у, молодчина! — Дед Мороз в диве почесал затылок, сдвинув на глаза шапку из кумача, оттороченную белой мерлушкой. — От горшка два вершка, а уж такая язычная!., такая умница-разумница!..

Мамки тоже подивились, забрякали в ладони, попутно укоряя своих чадушек, которые от стеснения прятались за материны юбки, выглядывая со зверушечьим любопытством и опаской. Лишь конопатый парнишонка — конопатые, как на подбор, архаровцы — показал Матрешке язык и затрещал:

— Матренка-пеленка, съела поросенка! Мат…

Аверьян ловко и обвычно смазал конопатого по загривку, и конопатый заревел словно годовалый телок. Мать телка, баба крутая, кинулась на американского подданого:

— Ты кого это, пень трухлявый, лапы распускаш?! Ты своего заведи и хлешши почем зря. А то я тресну по лбу, враз забудешь про свою Америку…

Аверьян Вороноф от греха подальше утаился за народные спины.

— Как тебя, доча, звать-величать? — спросил дед Мороз, наклонившись к Матрешке, щекоча ее бородой.

— Ты много-то не болтай, дедушка Морозоф, а давай девке, что положено, — ответил за Матрешку подоспевший Аверьян.

Дед Мороз покосился на него, сморщился, будто от зубной боли, но промолчал и, по локоть утопив руку в кумачовом мешке, выудил желтого попугая.

— Эт что же выходит, — возмутился Аверьян, — на попку начитала?! Ло-овко… И ты, девочка, тоже дура набитая. Надо было про достижения села, — глядишь, получше б отвалил. Он же колхозник, по роже видать… Вот у нас, бывало, ребятишки читали: «Пришла весна, настало лето, спасибо Ленину за это!..» А теперь надо: «Пришла весна, настало лето, поклон Америке за это…»

В разгар веселья явился не запылился хмельной Кеша Чебунин, бодро прошел сквозь народ, выглядывая куда прибить холстину, где возле серпа и молота намалевал кроваво: «Смерть буржуям!». Тут на глаза ему вывернулся Аверьян Вороноф, и Кеша, смирив пыл, подчалил к тому.

— Привет мировой буржуазии от пролетариата.

Аверьян улыбнулся:

— С похмелья страдаешь, либо уж похмелился.

— А ты меня опохмелил?! Ну, раз такое дело, призайми-ка сотенку по случаю Рождества.

— Как в Кедровой Пади говорят: займи мне, возьмешь на пне.

— Да нет, пенсию получу…

— У тебя же пенсия с гулькин нос… Нынче, Кеша, другая погода в Кедровой Пади. Денюжки задаром не дают, как при вашем коммунизме, — зарабатывать надо. Ежли шарабан варит — башкой, ежели — шляпу носить, тогда — горбом… Слыхал, стишонки плетешь складно… Я тут как раз от Кедровой Пади в Государственную думу двинулся и… короче, сочини-ка, Кеша, про меня: мол, ваш кормилец…

— Поилец, — поправил Кеша.

— Про поильца не надо… Вот тебе сотенка… — Аверьян из внутреннего кармана вывернул пузатый бумажник с американским гербом, выщипнул сотенную и снова поправил Кешу. — А про поильца не надо. Сочини про кормильца… И «Смерть буржуям» пока не вешай, в Думу попаду, тогда хоть завешайся.

— Как скажете, господин Вороноф… — Кеша припрятал денежку и тихонько проворчал: — Ничо-о, к власти придем, хвост буржуям прижмем.

Тут на Кешу, кудахтал, наскочила осерчалая жена Тося, которая чудом спаслась в штормовом Байкале и дала зарок не брать в рот погани. Моложавая, щекастая и здоровая, что медведица, сгребла мелкого мужика и поволокла с елки. Потом спохватилась, учинила допрос с пристрастием, за шиворот отымая мужика от пола:

— Ты почо деньги взял у Аверьяна?

— Какие, Тося, деньги?! Какие деньги?! — испуганно залепетал Кеша.

— Какие, какие!.. Своими глазами видала. Ну-ка, гони деньги… побирушка. Ни стыда ни совести — все пропил. Давай, давай деньги.

Коль мужик заупрямился, Тося зажала под мышкой его хмельную голову и тут же выудила из мужнина кармана несчастную сотню, которую сердито и всучила оторопевшему Аверьяну.

А веселье не стихало… Родители, которые не пробились вперед, вставали на цыпочки, тянули шеи, высматривая своих чаду-шек и дивясь их прыти. Емеля терзал гармонь, а Дед Мороз со Снегурочкой водили хороводы. И лишь Аверьян Вороноф скучал, подозревая Деда Мороза в обкрадывании детей.

— Возишь, возишь из Америки гуманитарную помощь, — пожаловался Матрешкиной матери, — даришь за умеренные цены, а колхозники налетят, как саранча, и, глядишь, все разворовали…

— Да-а, — поддакнула вдова Ульяна, — у нас худо не клади, в грех не вводи.

— И кого они нынче нарядили? — спросил Аверьян, и сам же ответил: — Полудурка.

Он вынул из черного пиджака носовичок с американскими звездами и так начальственно, оглушительно высморкался, что даже веселье замерло в испуге, и весь народ удивленно и почтительно выпучился на Аверьяна, словно тот после сморкания закатит свирепую речь: дескать, я за умеренную плату, благотворительно подкинул вам фрукты из Америки, а у вас, неблагодарных, никакой демократии, пляшете «русского», как при сталинском прижиме. Но дождетесь, однако: наладят вам янки демократию… крылатыми ракетами. Строго оглядев платок, Аверьян бережно свернул и сунул в пиджак.

— Ватная борода, щеки размалеваны, как у шлюхи! — Аверьян, прицениваясь, оглядел добротную Матрешкину мать и кивнул на Деда Мороза. — И так каждый год… Можно было мозгой пошевелить, чтоб как на Западе. Я в Америке бывал, кое-что и там видал: ихний Дед Мороз — Санта Клаус звать — в трусах пляшет. Да-а… Стильно и современно… А у нас, — Аверьян пропел несуразное. — Маленькой дедушке холодно зимой, из лесу дедушку взяли мы домой…

Но вдруг Аверьян оживился, — из подсобки вылетела на метле Баба-яга, заметалась вокруг елки, тряся плечьми и тощей грудью, задирая подол на косматую голову словно цыганская шалава с барахолки. И орала, срамная, лихоматом:

И русалка там была, честь не долго берегла,А потом, как смогла, родила,Тридцать три же мужика,Не желая знать сынка:«Пусть считается пока сын полка…»

— О!., само то, — Аверьян повеселел, азартно потирая ладони.

— Емеля! — Баба-яга подлетела к гармонисту и отчесту-шила:

Гармонист — у нас дурак,Залез с гармошкой на чердак.Гармониста-дуракаТащили девки с чердака…

— Емеля, подыграй-ка, милый! Эдакое стильное, а я сбацаю…

— Ага, счас подыграет… сбацаешь… — прибежал Дед Мороз и так поддал березовым ботажком Бабе-яге в костлявый зад, что карга вылетела на метле в отпахнутую дверь.

Ребятишки, дружно посмеялись словно так задумано про Бабу-ягу, пуще загомонили, катаясь на валенках по крашеному полу, и лишь напуганная Бабой-ягой Матрешка тихо плакала.

— И кого они нынче нарядили? — маялся Аверьян, глядя на Деда Мороза. — Какого дуболома?

Он всех в Кедровой Пади знал подноготно; и ведал про деревенских больше, чем те сами про себя. И если у народа заводилась тайна, Аверьян ночами напролет ворочался в постели, пихал локтями свою старуху демократку, которая боролась с русскими дураками и к вечеру валилась с ног и спала как убитая. Но Аверьян будил ее, и они на пару гадали: чего еще удумали русские дураки, и не пора ли ноги в горсть и — за кордон, в родную техасскую степь, где прикупили на старость конный заводишко.

Но сейчас на рождественской елке Аверьян мучался, гадал, кого же нарядили дедом?., и как на беду старуха не мельтешила под рукой, та бы махом прознала, у той на русского дурака нюх собачий. «Надо допросить… и хорошо бы с пристрастием…» — бывший чекист, ныне американский подданный Аверьян Воро-ноф подсеменил к Деду Морозу.

— Это ты, Кеша? — приступил с допросом… пока ещё без пристрастия. — Когда успел нарядился?.. Кеша?

— Дед Мороз, — скромно отозвался дед.

— Ну, это ясно: придёт серенький волчок и сожрёт тебе бочок. Я тебя спрашиваю: Кеша?

— Да, не Кеша я, не Кеша! — занервничал Дед Мороз. — Что ты ко мне пристал… банный лист?!

— А ты не лайся, не лайся!.. — сурово осадил Аверьян. — В восемнадцатом не таким рога обламывали. «Бурю в пустыне» налажу, мигом узнаешь, где раки зимуют в Ираке… А потом и Сербию покажу… Тебе деньги плочены, вот и будь ласков. Тебя наняли, ты и пляши. Водились бы побрякунчики, будут и поплясунчики. Так у вас, русских, говорят?..

Утихомирив распаленную гармонь, подскочил Емеля выручать Деда Мороза. Не гляди, что дурачок, мухи не обидит, тут даже окрысился:

— Ты!., пень трухлявый!.. — Емеля тяжело и протяжно оглядел ехидного мужика. — Ты чего косоротишься?.. Не нравится?.. Тогда спрячься подальше, чтоб я тебя долго-о искал… и не нашел.