важно, а не эти твои высокопарные идеи! Как там тот старик, что бедро сломал?
– Так и быть, сменим тему. Старик зол как черт. Поначалу он был в центре внимания, и это ему льстило, вот сейчас и бесится, что его навещать перестали и не беседуют с ним, не слушают его речей.
– Зайду к нему утром, – пообещал Джим. – Он хороший старик.
– Слышите? – воскликнул Мак. – Грузовичок, похоже, остановился.
– Кажется, и вправду остановился. В лагерь въехал.
– Какого черта! Идем скорее! Осторожно, на деревья не напоритесь!
Не успели они пройти совсем немного, как грузовик вновь взревел, послышался лязг, затем рокот, и грузовик отъехал. Шум мотора становился все тише, пока не растаял в воздухе.
– Надеюсь, ничего не случилось, – заметил Мак.
Они поспешили вон из сада, пересекли луговину. В палатке Лондона все еще горел свет, и возле нее суетились люди. Мак рванул к палатке, торопливо приподнял борт. На земле стоял продолговатый, грубо сколоченный сосновый ящик. Сидевший поодаль Лондон бросил мрачный взгляд на вошедших. Лайза, казалось, совсем съежилась на своем тюфяке, и темноволосый бледный парень, сын Лондона, сидя рядом с ней, гладил ее по волосам. Большим пальцем Лондон ткнул в сторону ящика:
– Ну и что, черт побери, прикажете с этим делать? Она же боится его до смерти! Не могу я покойника здесь держать.
– Это Джой? – тихо спросил Мак.
– Он самый. Только что доставили.
Мак, задумчиво теребя губу, уставился на гроб.
– Мы можем вынести его. Или пусть дети твои переночуют в той палатке, где лазарет, а гроб здесь останется, если ты, Лондон, не боишься.
– Мне-то что, – отвечал Лондон. – Жмурик он и есть жмурик. Немало я их перевидал на своем веку.
– Ну, тогда оставим его здесь. А мы с Джимом возле него посидим. Ведь это товарищ наш. – За их спинами коротко хохотнул доктор. – Можешь считать, что твоя взяла, док, пожалуйста. Но дело в том, что коротышку этого я знал.
– Да я и слова не сказал, – возразил Бертон.
Лондон что-то шепнул снохе, Бертону и темноволосому своему сыну, те сразу же покинули палатку. Лайза куталась в одеяло и держала на руках ребенка.
Мак опустился на край длинного ящика и указательным пальцем провел по древесине. Дерево было обстругано плохо, неровно и оставляло занозы. Стоя за спиной Мака, Джим через его плечо глядел на гроб. Лондон беспокойно шагал взад-вперед по палатке, отводя глаза в сторону.
– Не очень-то ладный гроб власти выделили, – сказал Мак.
– Чего ж ты хочешь, если гроб бесплатный! – хмуро отозвался Лондон.
– Ну, – отвечал Мак, – для себя, во всяком случае, я хочу, чтобы сожгли, и дело с концом. Чтоб не валяться в ящике. – Встав, он нащупал карман и извлек оттуда большой перочинный нож. Одно из лезвий ножа оканчивалось отверткой. Он приладил отвертку к болту и принялся его выкручивать.
– Зачем ты хочешь открыть его? – вскричал Лондон. – Ни к чему это! Оставь как есть!
– Хочу увидеть его, – сказал Мак.
– Зачем? Он же мертвый – куча гнилья, и все!
– Иной раз мне кажется, – негромко заметил доктор, – что вы, реалисты, самые сентиментальные люди на свете.
Мак фыркнул и аккуратно положил болт на землю.
– Если ты углядел в этом сентиментальность, док, то ты просто сумасшедший. Я хочу решить, правильно ли будет показать его завтра ребятам. Нам требуется каким-то образом впрыснуть в них живительный сок. Они же спят на ходу!
– Странное развлечение – пляска с мертвецами, не правда ли? – пробурчал Бертон.
Но Джим от всей души поддержал Мака:
– Мы должны использоваться любую возможность, док. Тут пригодно любое оружие.
Мак одобрительно вскинул на него глаза:
– Вот именно! Это правильная идея. Если Джой после смерти может сослужить нам хорошую службу, он должен это сделать. И нам до чувств отдельных людей в толпе не должно быть дела. И до соблюдения правил хорошего тона – тоже. Не забывай об этом.
Лондон стоял, слушая, потом не спеша кивнул.
– Вы правы, парни, – поддакнул он. – Вспомните-ка Дейкина. Из-за чертова своего грузовика он последних мозгов лишился. Я слыхал, в суд его завтра потащат за нападение.
Мак быстро вывернул болты и положил их в ряд на землю. Крышку заело. Он пнул ее, чтобы открыть гроб.
Джой лежал в гробу низко, маленький, до боли чистенький, в чистой синей рубашке и промасленных синих джинсах. Руки чопорно сложены на животе.
– Все, чего он удостоился, это впрыскивания формальдегида, – заметил Мак.
Щеки у Джоя поросли щетиной, казавшейся очень темной на фоне сероватой, воскового цвета кожи. Лицо было сосредоточенно и спокойно. Горькая ожесточенность покинула его.
– Он выглядит таким спокойным, умиротворенным, – заметил Джим.
– Да, – согласился Мак. – В том-то и беда. Не стоит показывать его ребятам. Кажется, что ему так удобно, хорошо. У парней может возникнуть желание испытать то же самое.
Доктор, подойдя, секунду глядел на покойника, а затем отошел и уселся на ящик. Взгляд его больших, грустных глаз был устремлен на Мака. Тот все глядел на Джоя.
– Хороший он был, коротышка наш, – сказал он. – Ничего для себя не хотел. Знаешь, он не слишком-то умным был. Но засела у него все же в голове мысль о том, что неправильно в мире все устроено, что негоже выбрасывать еду, давать ей гнить, когда вокруг столько голодных. Бедный дурачок не мог охватить это умом, понять, почему это так. И решил он, что в силах помочь исправить ситуацию. Хотелось бы знать, помог ли и насколько! Чертовски трудно это сказать! Может быть, и вовсе не помог, а может быть, помог, и сильно помог. Неизвестно. – Голос у Мака задрожал. Доктор не сводил взгляда с его лица, и на губах у него играла странная полуулыбка, не то саркастическая, не то добродушная.
– Джой ничего не боялся, – вставил свое слово Джим.
Взяв крышку гроба, Мак поставил ее на место.
– Не знаю, почему мы говорим о нем «бедный коротышка», – сказал он. – Джой не был бедным. И он был больше, крупнее, чем казался. Сам он этого не знал, да и заботило это его не слишком. В нем горел восторг воодушевления, всегда горел, даже когда его били. И Джим правильно сказал – он не боялся.
Мак подобрал болт, просунул его в дырку, крутанул отверткой.
– Прямо речь у тебя получилась, – сказал Лондон. – Может быть, лучше ты завтра с речью выступишь. Я ведь не горазд говорить. А ты хорошо так сказал. Звучит хоть куда.
Мак виновато вскинул глаза и оглядел Лондона, ища на его лице признаки сарказма. Сарказма не было.
