— Что ты сделал, Аха? — спросила я в ужасе.
— Освободил тебя, сестра, — сказал он, глядя мне в глаза, и протянул окровавленный кинжал, рукоятью вперёд. Не думая, я взяла его и шагнула мимо Аха.
Отец был мёртв, он лежал с перерезанным горлом у края низкого столика для сенет, кровь заливала доску, и «Дом трёх Истин», и опасный «Дом воды».
Я упала на колени, прижала к губам его совсем ещё тёплую руку, и время остановилось.
Аха мне что-то говорил, потом перестал и ушёл. Через какое-то время вбежали жрецы и стражники, у меня отняли кинжал, кто-то что-то обвиняюще кричал. Я помню смуглое, горбоносое лицо Уаджи, блеск его глаз. Помню лица моих матерей — впервые в моей жизни они вели себя по-разному — одна плакала, другая сжимала губы от гнева.
— Как ты могла, Мересанк! — воскликнула она.
— Это не я, — сказала я.
— Все канак каемвас и вся жреческая охрана Ковчега подтверждают — кроме Мересанк, здесь никого не было, — сказал Уаджи и посмотрел на меня недобро. — Кто же еще мог совершить такое?
— Кто, Мересанк? — с болью спросила вторая мать.
Я закусила губы. Жрецы подняли тело отца, его голова бессильно откинулась, открывая страшную рану на шее. Я разрыдалась.
В дверях встал Аха — уже в мужской одежде, в серебряном парике. Матери переглянулись, очевидно, подумав одну мысль.
— Где ты был, Аха? — спросили они тихо.
Прежде чем ответить, Аха посмотрел на Уаджи.
Тот прикрыл глаза в каком-то знаке.
— Я провел вечер в Верхнем гареме, — сказал он. — Трое девушек могут за меня поручиться. Я был с ними.
И только на миг он взглянул на меня. В его взгляде было сожаление и… торжество?
— Ты — перворожденное дитя и последняя жена своего отца, — сказал Уаджи. — В случае любой другой смерти Бакара ты стала бы небтауи-шех. Но ты восстала против воли богов и совершила невыносимую мерзость. Я видел тело. Бакара сидел расслаблено, не ожидал твоего подлого и хладнокровного нападения. Ты, как одна из любимых тобою Эб Шунт — жестокая и кровожадная самка. Ты последуешь за своим отцом в царство Херет-Нечер, там станешь его рабыней и служанкой, бесчисленные века искупая свою вину. Ты будешь убита и похоронена у его ног.
— А Аха? — спросила я.
— Твой брат станет фараоном, — ответил Уаджи и позволил себе слегка, уголком рта, улыбнуться. — Мы получим от него Акер Анх. У вас двое младших сестер. Возможно, придётся подождать еще одно поколение… Никто кроме тех, кто уже знает о твоем преступлении, о нем не узнают. Для всего народа ты будешь любящей женой, последовавшей за отцом и мужем по своей воле.
Матери вели меня на казнь по длинному пустому коридору. Они молчали, но я чувствовала, как рвутся от надежды и страха их сердца. Одна крепко сжимала мою левую руку, другая — правую. Перед покоями бальзамировщиков они прижали мои руки к своим дрожащим губам, потом ко лбу.
— Акер Анх, — тихо сказали они, и слёзы лились по их лицам. — Прощай, дочь.
Аха не пришел со мной проститься.
Я прижимаюсь к груди отца, целую его холодные и твёрдые, как камень, руки.
Мысль о том, что испытал отец, умирая, как он думал, от моей руки, мучает сильнее, чем всё остальное. Но сделать уже ничего нельзя — и поэтому нужно отпустить.
Нельзя тянуть за собою страдание и вину — нужно жить, делать возможное и оставить невозможное богам. Когда придет мой срок, я пройду по воде в царство Херет-Нечер и упаду к ногам моего отца и фараона. Поцелую его руки, они будут тёплыми и мягкими.
— Здравствуй, — скажу я. — Я тебя любила. Прости.
— Сядь со мной, Мересанк, — ответит Бакара. — Скажи, стала ли ты лучше играть в сенет?
Я поворачиваюсь, освещая посохом гробницу — она широка, но потолок низок, давит тяжестью горы над нами. У дальней стены мне мнится движение — я иду туда, щурясь, и кричу от удивления. В стену вбиты кольца, к ним прикованы четверо Эб Шуит, все они — гибриды, небедж. Фараону дали сильных рабов для загробной жизни, проредив Нижний Гарем. Двое — самцы, у них темнокожие мужские тела и головы животных — песчаного пса ануби и охотничей птицы атеф. Они хорошо сложены и не лишены странной красоты. Оба ещё живы, но самки по левую руку уже мертвы.
Та, у которой было тело водной змеи, быстро разлагается, смрад ужасен.
Огромная фигура посередине замотана погребальными пеленами так, что её не видно. Я беру у отца кинжал — тот самый, которым Аха перерезал его горло — и снимаю покровы. На меня смотрит моё же лицо с зашитым золотыми скобами ртом, с глазами, полными муки.
Сешеп.
Я кричу и режу её путы. Она тяжело падает к моим ногам, бока поднимаются и опадают.
— Держись, Сешеп, — говорю я и концом кинжала вытягиваю проволоку из её губ. Приношу кувшин медовой воды и даю ей пить. Потом предлагаю напиться самцам Эб Шуит, они жадно пьют, содрогаясь всем телом.
Я растираю Сешеп — она совсем холодная, её мускулы окоченели. Она пьёт и спит.
Анубис и Атеф, как я называю небедж, спят стоя — цепи, приковывающие их к кольцам в стене, очень коротки.
— Держись, Сешеп, — говорю я снова и снова.
Она улыбается мне разорванным ртом.
— Зачем? — говорит она. — Не выйти из горы. Нет неба. Пить мало. Заново умирать.
— Не умирать, — говорю я ей. — Будем жить. Долго жить. Пей и отдыхай, пока ты не наберешься сил порвать цепи.
Бока Сешеп дрожат, я не сразу понимаю, что это она смеется.
— Моя Мересанк, — говорит она. — Зато живая.
Мы едим посмертные подношения фараону — кунжутные кубики, засахаренный белок, финики без косточек — ненастоящие, из канак каемвас, но они насыщают. На третий день еда кончается, а Сешеп поднимается и рвёт цепи, свои и звероголовых Эб Шуит.
Они падают на колени, не могут стоять. Я растираю их маслом, пытаюсь размять затёкшие тела, разогнать их кровь. Они не умеют говорить, но плачут, как маленькие дети. У нас остался только кувшин крепкого вина, и мы все четверо напиваемся допьяна, потом спим.
Во сне ко мне приходит отец и долго смотрит на меня.
— Акер Анх, — говорит он мягко.
Я просыпаюсь и понимаю, что теперь могу видеть в темноте и слышать вибрацию горы.
Я складываю руки крест-накрест и вспоминаю мир, который когда-то показал мне отец.
— Я иду, — говорю я и развожу руки, разрывая ткань вселенной.
Рукам горячо, в голове у меня взрываются звезды, я чувствую тягучий ход времени и леденящее дыхание Малааха, он смотрит на меня сквозь пустоту миллиардами сияющих глаз, и его взгляд есть любовь, и сила, и воля, и жизнь вечная.
— Сешеп, — зову я, — Анубис, Атеф! Сюда!
Они столбенеют перед темнотой, разрезающей темноту, перед открытым мною окном в чужую ночь. Потом мы проходим в разрыв в теле мира и он закрывается за нами.
Из отцовской гробницы я уношу его светящийся посох, убивший его кинжал и впитавший его кровь набор для игры в сенет.
И память о нём.
Воздух здесь сладок, а люди красивы и смуглы.
Мы шли вдоль реки одну ночь и вышли к большому поселению почти на пятьсот дворов. Жители упали на колени и поклонились нам.
Через месяц воины другого племени, пришедшие завоевать первых, упали на колени и поклонились нам, их племя поселилось по соседству.
Их язык очень похож на наш, а цивилизация проста. Они не считают себя небтауи, не помнят, что пришли со звёзд. Но они верят в богов и их праматерь, рассказывают сказки и хоронят своих мертвецов на левом боку.
Они думают, что боги — это мы.
Я управляю ими, обучаю их писать иероглифы, строить красивые жилища для живых и усыпальницы для мёртвых, лечить болезни и рисовать картины.
И играть в сенеш.
Я зарисовываю звёздное небо и слежу за тем, как мир меняется со сменой сезонов. Великая река, которую называют Итеру, разливается дважды в год, а уходя, оставляет за собой жирную чёрную грязь, которая хорошо питает поля. Пиво здесь вкусно, а фрукты — сладки.
