вдоль ночлежек нижней улицы. Мы шли мимо дешевых бурлескных домов, поглядывая на проходивших мимо наглых филиппинцев и проталкиваясь сквозь обычные субботние вечеринки в трущобах.
Мы оба устали от всего этого. Полагаю, именно по этой причине наше внимание привлек маленький грязный кинотеатр.
— Давай зайдем и немного посидим, — предложил Лес. — Я устал.
Даже в бурлескных шоу на главной улице бывали свободные места, и я почувствовал, что готов вздремнуть. Афиша сценического аттракциона мне не понравилась, но я согласился и купил билеты. Мы вошли, сели, вытерпели два стриптиза, невероятно древний скетч-затемнение и «грандиозный финал». Затем, как обычно в таких местах, сцена потемнела, и ожил экран. Тогда мы приготовились спать. Фильмы, показываемые в подобных заведениях, обычно являются древними образцами «халтуры»; словно урны для очистки дома. Когда первые оглушительные звуки саундтрека возвестили название опуса, я закрыл глаза, сгорбился в кресле и мысленно призвал Морфея.
Резкий удар в ребра вернул меня к реальности. Лес толкал меня локтем и что-то шептал.
— Посмотри на это, — пробормотал он, расталкивая меня. — Видел что-нибудь подобное?
Я взглянул на экран. Не знаю, что я ожидал увидеть, но узрел — ужас. Там было деревенское кладбище, затененное древними деревьями, сквозь которые пробивались лучи мертвенного лунного света. Это было старое кладбище, с замшелыми надгробиями, установленными в гротескных ракурсах, и смотрящих в полуночное небо.
Камера показала одну могилу, свежую. Закадровая музыка стала громче, в самый кульминационный момент. Но я забыл про камеру и пленку. Эта могила была реальностью, причем отвратительной. Могила двигалась!
Земля рядом с надгробием вздымалась и рассыпалась, как будто ее выкапывали. Но не сверху, а снизу. Она очень медленно, ужасно поднималась. Падали маленькие комья. Травяной ковер пульсировал ровным ритмом, и маленькие ручейки земли продолжали скатываться в лунном свете, как будто что-то царапало землю, причем снизу.
Это нечто должно было вскоре появиться. И мне стало страшно. Я не хотел видеть, что это было. Царапанье снизу было неестественным; в нем была цель, не вполне человеческая. И все же я должен был смотреть. Должен был увидеть, как он — или оно — появится. Каскады травяного покрова образовали холмик, и я уставился за край могилы, в черную дыру, которая зияла в лунном свете, как рот мертвеца. Что-то рвалось наружу.
Это что-то пролезло в образованную расселину, нащупав край отверстия. Оно вцепилось в землю над могилой, и в зловещих лучах демонической луны я понял, что это человеческая рука. Тонкая белая человеческая рука, лишь наполовину покрытая плотью. Рука нежити, клешня скелета…
Вторая когтистая лапа ухватилась за другую сторону откоса. И вот медленно, исподволь появились руки. Голые, лишенные плоти руки.
Эти руки стлались по земле как прокаженные змеи. Руки мертвеца, восставшего кадавра. Затем, когда появился и он сам, на лунную дорожку упало облако. Свет сменился тенями, когда показались массивные голова и плечи. Никто ничего не видел, и был благодарен этому. Но теперь облако уплывало в сторону. Через секунду откроется лицо того существа из могилы, воскресшее лицо того, кто должен был сгнить, — что бы это могло быть?
Тени отступили. Из могилы поднялась фигура, и лицо повернулось ко мне. Я посмотрел и увидел…
Ну, вы наверняка смотрели фильмы ужасов. Сами знаете то, что обычно видите. «Человек-обезьяна», или «маньяк», или «мёртвая голова». Гротеск из папье-маше на загримированном актере. «Череп» мертвеца, например.
Я не увидел ничего похожего. Вместо этого был ужас. Сначала мне показалось, что это лицо ребенка; нет, даже не ребенка, а человека с детской душой. Возможно, лицо поэта, спокойное и без морщин. Длинные волосы обрамляли высокий лоб, серповидные брови нависали над закрытыми веками. Нос и рот были тонкими и точеными. На всем лице было написано неземное спокойствие. Это было похоже на сон сомнамбулизма или каталепсию. А потом лицо стало больше, лунный свет ярче, и я увидел … больше.
Более резкий свет открывал взгляду мелкие отметины тлена. Тонкие губы были напряжены, уже опробованные червями. Нос крошился у ноздрей. Лоб покрылся чешуйками гниения, темные волосы были мертвыми, покрытыми слизью. На костлявых краях под закрытыми глазами лежали тени. Даже сейчас скелетированные руки были подняты, и костлявые пальцы коснулись этих мертвых ям, когда гнилые веки разошлись по сторонам.
Глаза открылись.
Они были широко раскрыты, смотрели, пылали — и в них говорила могила. Это были глаза, закрывшиеся от смерти, но они открылись в гробу под землей. Это были глаза, которые видели, как гниет тело, а душа исчезает, смешиваясь с червивой тьмой внизу. Это были глаза, в которых пробудилась иная жизнь, жизнь настолько ужасная, что оживила тело трупа и заставила его выбраться обратно на поверхность земли. И это были голодные глаза — теперь они торжествовали, глядя в лунном свете кладбища на мир, которого никогда не знали прежде. Они жаждали радостей мира, как только смерть может жаждать жизни. И они сверкали на мертвенно-бледном лице в ледяной радости.
Затем мертвец зашагал. Он шатался между могилами, тяжело ступая между древних гробниц. Он брел по ночному лесу, пока не добрался до дороги.
Потом он медленно повернул на эту дорогу… очень медленно.
И голод в этих глазах вспыхнул снова, как только они заметили внизу огни города.
Смерть готовилась слиться с миром людей.
2.
Все это время я сидел как зачарованный. Прошло всего несколько минут, но мне казалось, что минули бессчетные века. Фильм продолжался. Мы с Лесом не обменялись ни словом, но продолжали смотреть. После этого сюжет развивался довольно скучно. Покойник был ученым, у которого молодой врач украл жену. Доктор ухаживал за ним во время последней болезни и невольно ввел сильный наркотик с каталептическим эффектом. Диалоги исполнялись на иностранном языке, и я не мог понять, откуда он взялся. Все актеры были мне незнакомы, а декорации и фотографии были довольно необычны; нетривиальное оформление, как в «Кабинете доктора Калигари» и других психологических фильмах. В фильме была одна сцена, где мертвец восседал на троне в качестве архиерея на церемонии черной мессы, и там был маленький ребенок… Его глаза, когда он вонзил нож в дитя…
Он продолжал разлагаться на протяжении всего фильма … поклонники Черной мессы знали его как посланника Сатаны, и они похитили его жену в качестве жертвы для его собственного воскрешения… еще была сцена с истеричной женщиной, когда она впервые увидела и узнала своего мужа, и глубокий, злобный шепот, которым он открыл ей свою тайну… последняя погоня дьяволопоклонников к большому алтарному камню в горах … смерть воскресшего.
Почти превратившись
