— Где я мог видеть эту горделивую осанку?
Шонг хлопнул в ладоши. Паланкин двинулся дальше; они пробирались по неровной дороге, среди убогих хижин. Носильщики ступали по пыли, доходившей им до середины икры; всюду пахло вековыми нечистотами. Молодые люди были удивлены столь огромным скоплением отбросов и столь отталкивающей грязью. Только что виденные ими величественные ворота теперь казались им оперной декорацией. Перед бумажными хижинами хорошие хозяйки складывали и сушили экскременты всей семьи, чтобы потом топить свои очаги.
— Это очень разумно и экономично, — заявил довольный Ли Кан.
Никто ему не ответил. Каждый был погружен в собственные мысли. Внезапно тишину нарушил отец дю Бокаж; он тоже решил показать свои знания:
— Знайте же, дети мои, что Пекин состоит из четырех городов, расположенных один в другом. Сейчас мы проезжаем китайский город, впереди виднеются стены татарского города, далее следует маньчжурский, или императорский, город, где проживают мандарины и прочая знать, а также расположена иезуитская миссия, и наконец, за четвертой стеной находится святая святых — Запретный город, где стоит императорский дворец.
— А вся знать в Китае — маньчжуры, преподобный отец? — спросил Флорис.
— Нет. К примеру, наш достойный Шонг — китаец, и имеет право на те же почести, однако большая часть знати действительно выходцы из Маньчжурии. Я прав, верный друг, блистательный и всегда присутствующий? — обернулся отец дю Бокаж к Шонгу.
— Ваши слова блистают словно звезды в ночи, словно розовые алмазы, мой многомудрый друг.
У Флориса и Адриана создалось впечатление, что китайцы вообще не могут изъясняться простым и ясным языком.
— После того как последний представитель династии Мин, облачившись в императорские одежды, повесился на ветке дерева на угольном холме[43], — продолжал почтенный Шонг, — к чему его вынудила великая маньчжурская династия Цин, сменившая на троне династию Мин, новые императоры окружили себя прежде всего своими соотечественниками, ибо сердца их добродетельны и мудры.
Китайский мандарин не собирался себя компрометировать.
— Но, почтенный Шонг, с умом быстрым, как молния, нынешний император имеет в своем окружении и людей с Запада. Ведь Голубой Дракон такой же варвар, как и мы, не правда ли?
— Да-да, почтенный Адриан, чьи уста источают аромат, словно белоснежная лилия, но надо сказать, что это прежде всего великолепный Кан-хи[44] стал привлекать в Китай западных ученых варваров, например, братьев иезуитов, таких, как достойный Буо-Ша-Жи. Его внук, божественный Киен-Лонг, правящий в настоящее время, не очень доверяет пришельцам, он оставил при себе только некоторых из них, а, главное, он запретил им заниматься проповедованием своей религии.
— Ах! Хорошо сказано, почтенный Шонг. К сожалению, это случилось из-за глупости проклятых доминиканцев, что повсюду совали свой грязный длинный нос. О, если бы они оставили нас в покое и дали бы нам действовать по нашему усмотрению, нам, иезуитам! Мы легко договорились с буддийскими жрецами, а теперь, из-за этих упрямых доминиканцев, все приходится начинать сначала, — стал набивать цену своему ордену отец дю Бокаж, начинавший волноваться словно огромная блоха каждый раз, когда речь заходила о самом главком извечном сопернике иезуитов — о доминиканцах!
— Вы хотите сказать, преподобный отец, что буддийская религия не вызывает возмущения у иезуитов? — с интересом спросил Флорис.
— Сын мой, в религии, как и в политике, значение имеет только результат. Чтобы добиться результата, всегда можно договориться с совестью. Доминиканцы изгнаны, что ж, тем лучше! Несколько иезуитов еще имеют право оставаться в Китае — тем лучше! Мы снова завоюем доверие Киен-Лонга, к великому благу христианского мира, а если они здесь хотят именовать Господа Буддой, то, черт возьми, почему бы и нет? Не так ли, Ли Кан?
Китаец недоверчиво кивнул головой. Флорис и Адриан расхохотались, слушая это весьма неортодоксальное для католического священника рассуждение, но отец дю Бокаж ловкач еще тот. Он смог бы затащить на мессу самого отъявленного атеиста, убедив того, что он ведет его в оперу.
— А… кто этот Голубой Дракон? — настойчиво спросил Адриан, думая о чем-то своем.
— О! Почтенный Адриан, никто не знает, откуда он родом. Он прибыл с Запада десять осеней назад и вступил в армию, в полк «солдат за 100 таней».
— Почтенный Шонг говорит о наемниках, — уточнил отец дю Бокаж.
— Да-да, — выдающийся друг мой. В то время великая священная война против монголов забрала столько жизней, что небесный император принимал на службу любых воинов, даже воинов из варварских стран. Голубой Дракон сразу выделился своим умением применять доселе неизвестную нам тактику боя: беспрестанные налеты на врага малым числом людей. Он и горстка его людей налетали, убивали, грабили, разрушали и исчезали. Голубой Дракон во многом способствовал умалению могущества этого «Маленького Могола», которого вы столь великолепно поразили, восхитительный Фо-и с рукой единорога. Ослепительный император Киен-Лонг каждое утро отдает свои приказы Голубому Дракону; этот варвар в конце концов стал буддистом и имеет дворец в Запретном городе. Лучше не стоит возражать ему, ибо его солдаты беззаветно ему преданы. Но вот мы и перед храмом Конг фу цзы. Позвольте, почтенные мои друзья, я отправлюсь туда и вознесу свою смиренную молитву.
Молодые люди заметили, что, пока они разговаривали, внешний облик города значительно изменился. На смену трущобам пришли предместья с оживленными торговыми улицами, высокие пагоды и многочисленные храмы. Жорж-Альбер, единственный, кто бесстрашно выставлял себя напоказ, последовал за Шонгом внутрь храма. Вместо того чтобы опуститься на колени, как того ожидал Жорж-Альбер, мандарин ограничился тем, что бросил пергамент в некое подобие цилиндра, уже заполненное такими же пергаментами; цилиндр постоянно, словно юлу, раскручивал бонза. Эта машина для молитвы показалась маленькой обезьянке весьма изобретательной, и, возвращаясь вместе с Шонгом в паланкин, зверек решил поделиться этой мыслью с отцом дю Бокажем.
Еще пришлось остановиться в храме Луны, где тысяча бонз в огромных пушистых желтых колпаках распевали глубокими голосами замогильный ритм. Эти звуки усыпили Грегуара и вызвали приступ зевоты у Жоржа-Альбера, предпочитавшего утреннее щебетание мадам Шонг. Флорис привлек внимание брата, указав на показавшуюся впереди новую стену, еще более высокую, чем стены китайского города. Адриан поднял голову, любуясь ее мерлонами, ее многочисленными пушками и бесконечными башенками-бастионами в пять или шесть этажей.
