поднялся наверх, чтобы помолиться”? Почему я обязан сходить в гроб ради каких-то Артемов Веселых, Пастернаков, Бабелей, Слонимов, да еще благословлять их? Я еще далеко не в державинском возрасте, да и они далеко не Пушкины! Слоним тогда “уважал бы” меня? Очень верю, но откуда взял Слоним, что я жажду его уважения? – И еще: я в своей статейке о “Верстах”, цитируя их программную статью, проглядел в одном месте частицу “не” и тем исказил одну совершенно незначительную для общей оценки “Верст” фразу, о чем и сожалею. Это дало повод Слониму сказать обо мне: “Подобный прием носит совершенно определенное и далеко неблагозвучное имя!” – Но зачем Слоним не договорил, постеснялся? Уж если распоясываться, так до конца.
<13 февраля 1927 г.>
О музыке.
Серые зимние сумерки в Москве – февраль семнадцатого года… Ровно десять лет тому назад.
Еду на Лубянку, – за эти десять лет столь прославившуюся, – стою на площадке трамвая.
Возле меня стоит и покачивается военный писарь.
Вагон качает? Нет, – к общему и большому удивлению, писарь пьян и даже основательно пьян. В военное время, с какими-то казенными пакетами в руках – и пьян. И все щурится, ядовито, как-то весело и горестно ухмыляется, водит глазами, ищет, очевидно, собеседника.
Неожиданно обращается ко мне:
– А позвольте спросить… Вот вы, конечно, интеллигентный человек и прочая, и прочая… А позвольте спросить, задать, как говорится, вопрос…
– Насчет чего?
– А вот насчет чего: где именно в Москве фонарь номер первый? Не сочтите это за придирку, а просто… ответьте.
– Ничего не понимаю. Какой фонарь?
– А вы не лукавьте, не виляйте, сделайте милость. Я вас очень просто спрашиваю, ставлю вопрос ребром: где именно в Москве фонарь номер первый?
Вижу, что придирается, и скромно развожу руками:
– К великому моему сожалению, понятия не имею.
Писарь с презрением смотрит мне в лицо, некоторое время молчит и затем медлительно выговаривает:
– Эх, вы, защитники народа, передовая интеллигенция. Так и знал, что не знаете. А у кого в Москве велосипед номер первый? Тоже, конечно, не знаете. А ведь послушай вас: мы, мол, такие, сякие, мы соль земли и тому подобное, прочая и прочая! – Ну, да ничего, скоро пойдет музыка другая, узнаете…
Вагон с визгом поднимается мимо статуи Первопечатника, мимо стен к площади. И писарь с презрением, брезгливо смотрит и на стены:
– Остатки древней старины называются! – говорит он, качаясь. – Между тем что, собственно, это означает? Я вас спрашиваю, – говорит он, водя сонно-злыми глазами по лицам окружающих, – что, собственно, это означает?
И все молчат, все почему-то стараются не смотреть на него.
“Уже робеют? – думаю я. – Да, да, несомненно…”
А на остановке, на Лубянской площади, в вагон, в толпу, пробивается женщина с крохотным розовым гробиком на руках, визгливо крича кондуктору:
– Господин кондуктор! Господин кондуктор! У вас в трамвае с маленькими покойничками пущают?
И писарь злорадно хохочет:
– Покойнички! Кутья, венчики, во блаженном успении! Ну да ничего, скоро уж, скоро! Будет вам хо-рошая музыка!
Так услыхал я про эту музыку впервые, – от писаря. А второй раз через год после этого, – от Блока:
“Слушайте, слушайте Музыку Революции!”
Кстати, о Блоке.
В так называемом Ленинграде издавался недавно, “при ближайшем участии Горького, Замятина и Чуковского”, журнал “Русский современник”, преследовавший “только культурные цели”.
И вот, в третьей книге этого культурного органа были напечатаны некоторые “драгоценные литературные материалы”, среди же них нечто “особенно драгоценное”, а именно:
“Замыслы, наброски и заметки Александра Александровича Блока, извлеченные из его посмертных рукописей”.
Прочитал – и вполне согласился: действительно, нечто драгоценное, особенно один “замысел” – насчет Христа.
Оказывается, что Блок замышлял написать, при некотором сотрудничестве со своей супругой, не более не менее как “Пьесу из жизни Иисуса”.
Да, один “замысел” так и озаглавлен: “Пьеса из жизни Иисуса” – и помечен: январь 1918 года (то есть тот самый январь, когда Блок напечатал свою известную статью об интеллигенции и революции – “Слушайте, слушайте Музыку Революции!” – в пояснение к своей знаменитой поэме). А какие перлы находятся в этом замысле, пусть судит читатель по следующим выпискам:
– Жара. Кактусы жирные. Дурак Симон с отвисшей губой удит рыбу.
– Входит Иисус: не мужчина и не женщина.
– Фома (неверный!) – контролирует.
– Пришлось уверовать: заставили и надули.
– Вложил персты и распространителем стал.
– А распространять заставили инквизицию, папство, икающих попов – и Учредилку…
Поверят ли почитатели “великого поэта” в эти чудовищные пошлости? Думаю, что нет. А меж тем я выписываю буквально. Дальше еще пошлей. Но уж выпишу до конца:
– Андрей Первозванный. Слоняется, не стоит на месте.
– Апостолы воруют для Иисуса вишни, пшеницу.
– Мать говорит сыну: неприлично. Брак в Кане Галилейской.
– Апостол брякнет, а Иисус разовьет.
– Нагорная проповедь: митинг.
– Власти беспокоятся. Иисуса арестовали. Ученики, конечно, улизнули…
А вот и заключение конспекта этой “пьесы”:
– Нужно, чтобы Люба прочитала Ренана и по карте отметила это маленькое место, где он ходил…
Кто этот “он”, писанный с маленькой буквы? Тот, ради Которого знаменитый обожатель “музыки революции”, писанной с большой буквы, не хотел потрудиться даже Ренана лично прочесть:
– Пускай Люба почитает и по карте отметит это маленькое место…
<26 мая 1927 г.>
Боюсь, что пройдет незамеченной, неотмеченной новая выходка Горького. А отметить ее непременно надо – в назидание тем, которые все еще продолжают долбить:
– А все-таки это удивительный писатель!
Горький, как известно, довольно часто занимается теперь писанием воспоминаний о разных известных покойниках. Иные из них снабжены всяческими лирическими отступлениями, сентенциями, мудрствованиями. И к таким принадлежат, например, недавно им опубликованные в “Красной нови” воспоминания о Гарине-Михайловском. И читая их, истинно диву даешься: да как же это можно на старости лет говорить с такой развязностью, ухмыляясь, такие пошлости!
– Изредка, – вещает Горький, – в мире нашем являются люди, коих я назвал бы веселыми праведниками…
– Я думаю, что родоначальником их следует признать не Христа, который, по свидетельству Евангелий, был все-таки немножко педант. Родоначальник веселых праведников есть, вероятно, Франциск Ассизский, великий художник любви к жизни…
У Чехова помещик Гаевский говорит своему лакею:
– Отойди, братец, от тебя курицей пахнет!
А чем пахнет от этих рассуждений о “педанте” Христе и о “художнике” Франциске Ассизском? Одно хочется сказать:
– Отойди, братец, поскорее и подальше отойди!
А в Париж приехал Луначарский, разжиревший на советских хлебах, сопутствуемый одной из своих супруг, тоже, вероятно, довольно упитанной… И вспомнилось, как некогда тощ и убог был этот теперешний вельможа, как околачивался он возле Горького на Капри, среди прочих лодырей и жуликов,
