— Пошли! Совсем темно, ноги переломаем в ямах. Оттаять тебе надо, Антон, рядом с хорошей, доброй женщиной. А на злобе долго не протянешь. Зло к добру не приведёт.
— Женщины любят с расчётом, в обратном меня не убедишь. Они — циничней и практичней нас, мужиков. Между собой напрямую такие вещи говорят, что мы постесняемся слушать. Я как-то в их компанию магнитофон подсунул, а потом мужьям прокрутил, они от стыда чуть не сгорели.
— Ну, и чем хвалишься? И тут пакость сотворил.
В палатке гудит печка, языком пламени из трубы лижет навалившуюся темь. Никто не хочет залезать в палатку,
натаскали кучу сухостойных брёвен к берегу и запалили пионерский костер. Увидев рыбу, загомонили, начали возбуждённо строить планы на утро.
— Спокойно! — осадил Ковалёв. — Мы приехали по делу.
— Налетай, ребятки! Готова кашка, — засуетился у огня Максимыч. — Пшённая каша, заправленная салом, пища Богов!
— Пища Богов — оленья грудинка. Ведро парного мяса заваришь, потом только чаек весь день дуешь, — не согласился Длинный.
— А где оно, мясо? Собаку начальника заварить, так её и бичи есть не станут, не ужуешь — старая. А собачатину я пробовал, — раздумчиво и тихо проговорил Максимыч, — слаще ничего больше не ел…
Попал раненый в плен. Зима, мрут люди за колючей проволокой, как мухи. Подговорил я одного парня, ночью пролезли под колючку и дали тягу. Шли по дороге, чтобы не оставить следов. Голодные, как волки, а в деревню сунуться боимся.
Когда нас хватились, устроили облаву с собаками. Со следа сбились, а одна дотошная овчарка догнала нас. Повалила обоих в снег, рвёт, треплет, только клочья одежды с мясом летят. У меня шинель была подпоясана телефонным проводом.
Как догадался снять, до сих пор не пойму. Накинул ей петлю на шею и задушил. Сидим мы на ней все в крови, руки трясутся, уж так обессилели… ждём, когда нагрянут хозяева пса. Не дождались.
Кусочек зеркала был у моего напарника, трут и кремень. Распалили костёр, стеклом заголили шкуру и давай пировать! Обуглим на огне да без соли и хлеба так наворачиваем, аж за ушами пищит, как будто всю жизнь только и питались полусырой собачатиной.
Жирная была псина, откормленная, не то что мы. Отдохнём и опять принимаемся жевать. Так всю и съели за два дня. Помогла нам овчарка выйти к партизанам, придала силёнок.
Брезгливость, она при сытости появляется. А как прижмёт нужда, будешь есть всё подряд. Звали мы вот такую кашу в отряде — полевой, готовили её на косовице и уборке хлебов. Простая и сытная штука.
Выползла луна на холодное небо. Золотая, как сковорода Низового. Притушила светом мерцающие звёзды, бросила тусклые тени ельника поперёк реки. Ветер уносит искры костра, стелет над кустами блеклый дым, играет серебром воды на лунной дорожке, скрипит горельником.
Бескорые сушины, седые и выбеленные дождями, пляшут вокруг огня в розовых бликах, коряво растопырив обломанные ветви. Звенит под их ногами сникшая в заморозке трава.
Воет река, заблудившаяся впотьмах между валунами, сопки гонят тягучее эхо по распадкам, перекликаются со всех сторон всхлипами и плачем.
Семён остался вдвоем с Арго у потухающего костра. Усталость сморила сном забравшихся в палатку людей, оттуда доносилось невнятное бормотание и храп. Собака тяжело вздыхала, дремала, чутко выставив острые уши из клубка шерсти.
Сидящий у огня всегда о чем-то думает, вечная тайна тлеющих углей завораживает. Один за другим появляются рядом старые друзья, вспоминаются прошлые встречи и разлуки.
Вот смотрит исподлобья Фомич, Сергей Самусенко что-то говорит, шевелит пышными усами. А вот и Санька Шестерин прячет взгляд и ласкает на коленях новую пятизарядку. Через его голову укоризненно смотрят из темноты глаза Тани…
У костра одолевают воспоминания. Жар высушит и слёзы горя, и слёзы радости, ветерок осыплет мертвым пеплом прожитые годы.
Семён подошёл к реке, ощупью поймал ладонями холодную воду и с наслаждением умылся. Присел на корточках, слушая бульканье, ворчливый переговор бегущих струй, они тоже пытают, перекатывают мысли, как песчинки, по своему дну.
Морозец обжигает мокрое лицо, вызванивает хрусталём заберегов. Скоро завалит снегом, закуёт в лёд эти безжизненные пространства. Только долгие зимы и холода мешали людям поселиться здесь.
Но уже загорелся первый костёр, вскоре забелеет первый сруб, за ним первый посёлок. За многие века человек ещё не изменил здесь ничего. Не дошли руки.
Поутру нашли хорошее место для вертолётной площадки. Весь день ушёл на вырубку мелколесья и расчистку от горелых сушин большой поляны. К вечеру водрузили на выжившей от давнего пожара лиственнице красный флаг.
Ветерок развернул полотнище и празднично заполоскал его над дикой и нетронутой тайгой. На косогоре присмотрели место для посёлка и, усталые, вернулись на бивак.
Следующим утром взялись за бруснику. Зазвенели совки-комбайны, выбирая из листьев крупные гроздья. Споро набрали две бочки обкатанной от сора ягоды.
Очистить бруснику легко, сыплешь тонкой струйкой из ведра на косо натянутое шерстяное одеяло, ворсинки ловят и задерживают маленькие палочки, листья и прочий мусор, а чистая ягода скатывается вниз.
В обед съели ведро ухи, пригрелись на солнышке. Отдыхали.
— Где бы вот такую работу найти, — мечтал Максимыч, — чтобы так вольно жить, отбросить ненужные заботы, ловить рыбу, по ягодникам ползать и топить себе печь в одичалой избушке. Приеду доживать сюда. В таком просторе и помирать не страшно будет…
— После сезона устраивайся на метеостанцию, — посоветовал Ковалёв, — они по таким местам разбросаны. У меня есть хороший знакомый, с самой войны живет в тайге. Огромный, бородатый старик, ходит в брезентовой робе зимой и летом. Две собаки у него, в леднике всегда свежая рыба и дичь.
— Да ему нельзя доверять, — заржал Носов, — овчарочку схавал и не пожалел.
— Такие, как ты, хавали не только овчарок. Помолчал бы!
— Надоел ты мне, божий одуванчик! Чего праведника из себя корчить? А сам сказывал ребятам, как бендеровцев финочкой убирал? А!
— Жалею, что мало их убрал. Нашу связную снасильничали и распяли на кладбищенском кресте, я только троих успел прихватить, остальные смылись. Ты не выводи меня из себя, — потянулся Максимыч к шоферу. Был он маленький, щуплый, но такая ярость появилась в нём, что Носов мухой пропал за вездеходом. Выглянул оттуда на обозлённого Максимыча и подался в лес.
Ягоду набрали за три дня. Она уже отмякла от морозца, стала вкусной и сочной. Вечером разбрелись во все стороны по реке, выхватывая из воды жирующую рыбу, наперегонки спешили к новым перекатам, продирались через отвесные прижимы.
