Читаем без скачивания Ревизор Империи - Олег Измеров

…По потолку нахально ползало несколько мух. Тяжелый майский жук прерывистым зуммером гудел у окна, запутавшись в тонкой кисее занавески.

Виктор сидел, откинувшись на спинку дивана и зажав локтевым сгибом левой руки ватку, от которой пронзительно несло медицинским спиртом. Он чувствовал, как по телу разливается приятный покой и невесомость — светила медицины настояли принять бокал кагора под закусь грецкими орехами. Виктор смотрел на желтые солнечные пятна на крашеном дощатом полу, и ловил себя на мысли, что ему безралична и будущая война, и испанка, от которой, как он ясно понял, в этом мире вылечить не смогут. Здесь надо жить даже не днем, а часом, думал он. Радоваться солнцу на крашеном полу, майскому теплу, жуку в кисейной занавеске, запаху сосны в новом доме.

За окном затухало тарахтенье машин и гудки клаксонов. В открытом проеме двери показался Радынов с какой‑то неестественной, наклеенной улыбкой на лице, навевавшей воспоминания о немых фильмах; Виктор почувствовал в этой улыбке плохо скрываемый страх. Ну да, одно дело — отправиться в поход, получить там ранения или даже погибнуть — это для них понятно, это в них с детства воспитывали, а вот так, как в двадцатом веке — похоронить семью, видеть вокруг себя множество нелепых, случайных, беспощадных смертей, беззащитные жертвы, стариков, младенцев, беременных и больных, понимая, что не можешь их спасти — к такому они еще не привыкли.

"Страх — плохой советчик…"

— Не волнуйтесь, — сухо сказал Виктор. — Есть прекрасная возможность построить везде санэпидстанции, заставить массы соблюдать личную гигиену и заставить ваш бизнес создать санитарные условия на производстве и в быту. И вообще возможность сплотить нацию. Предупредите сразу ваших олигархов, что на Кипре они не спасутся.

— Вы хотели сказать — на Капри?

— На Капри, на Кипре… Спасти их может только отказ от роскоши и вложение в медицину и санитарию. Сделайте так, чтобы они поняли, что у них безвыходное положение.

— Да. Жаль только, что для сплочения нации большая беда нужна.

"Прямо как у Жванецкого", подумал Виктор. "Это вам не по ресторанам о пользе жертв войны для величия России рассуждать".

— После обеда у нас кто? — спросил он.

— Сельскохозяйственная наука.

— Ботаники? Еще одна катастрофа?

— Ну, этот ваш голод тридцатых. Отдыхайте, я пока распоряжусь насчет обеда.

…"Ботаников" оказалось двое. Похоже, у охранки не было такого ясного и продуманного плана, как у бериевского МГБ в пятьдесят восьмом, и она действовала в пожарном порядке, подыскивая людей более — менеее известных и надежных.

Приват — доцент Прянишников, несмотря на академическую бородку клинышком и академический высокий лоб, выглядел вовсе не пожилым человеком. Даже седина лищь начинала серебрить аккуратно зачесанные волосы. Виктор помнил его лицо на почтовой марке и обложке книги из серии "ЖЗЛ", и проклинал себя за невежество. Наверняка с исторической личностью встречаешься, а и не знаешь, что и как себя вести.

Второго ученого Виктор узнал с порога. Вавилов. В этой реальности — только что защитившийся магистр с кафедры Прянишникова, энергичный тридцатилетний человек в светлой тройке, темноволосый, с усмешкой под пышными усами. Типичный жизнерадостный скептик.

— Виктор Сергеевич, — в глазах будущего светила генетики и жертвы режима сверкали задорные искры, — вы, пожалуйста, не гневайтесь, но мне показалось, что история "голода тридцатых" вашими историками превращена в миф. Ваша семья жила в это время не в деревне?

— В поселке. Сельским хозяйством там не занимались.

— Вот видите. В городе — да, голодание наверняка было. Но ведь основное число умерших почему‑то в деревне, а ведь туда, наоборот, должно было бежать городское население, чтобы найти продукты.

— Так я же говорил. Власть отбирала хлеб.

— Сударь мой, — Вавилов постепенно начинал заводиться, — голодные годы для России, это обычное вековое явление. Почему в народе говорят "Хлеб всему голова"? Хлеб для крестьянина — все равно, что золото для средневекового купца. Это валюта, за которое можно купить все. Это та пища, которую можно брать с собой в поле, в дорогу. Но на столе у крестьянской семьи в основном "коренья" — репа, свекла, брюква, морковь, картошка. На зиму заготовят кислую капусту, это предотвращает цингу. Власти забирали репу?

— Не слышал. Только про зерно.

— Забирали зерно и давали коммунистическим хозяйствам сельхозорудия и машины. Наверное, это привело к сильному недоеданию, но никак не может объяснить гибель семи — восьми миллионов человек, о которых заявляет ваша история. Сударь, либо ваши историки лгут относительно числа жертв, либо это не голод, а что‑то другое. Тем более, у вас же потом, как вы сами сказали, была большая война, враг дошел до Москвы и Волги. Должно было умереть больше — лучшие угодья были разорены захватчиками, обрабатываемые земли сократились, тягловая сила и скот были реквизированы для армии. Ведь так?

— Ну, голодно, конечно, было. Так ведь картошку сажали, кормовую брюкву ели, тем и спасались.

— А в тридцатом не спасались? Чем вы объясните, что больше всего жертв голода было в самых плодородных местах России?

— Наверное, часть раскулачили, часть в города бежало, убирать урожай было некому…

— Тогда умерли бы в городах! Еще одна маленькая деталь — вы сказали, что наибольшая смертность была в апреле — июле.

— Так написано было. Статистика.

— Либо статистика врет, либо… Вы же не из тех городских, Виктор Сергеевич, что считают, что булки на деревьях растут. От голода мрут зимой, когда запасы кончатся. А в мае — июле, в наших местах, в сельской местности, голый и бездомный от голода умереть не может. Знаете, сколько природа дает нам пищи в лесу и на лугах? Нормальной, ценной пищи, которой еще предки наши далекие жили? Крапива, корни одуванчика, лопух, хвощ полевой, борщевик — десятки одних трав и кореньев! А рыба в реке?

— Тогда отчего же смертность? — Виктор менее всего ожидал такого бурного обличения антисталинистов от жертвы культа.

— Виктор Сергеевич, знаете, на что больше похожа картина, нарисованная вами? На смертность одна тысяча восемьсот девяносто второго года, когда после голода началась холерная эпидемия. И именно она‑то и унесла больше всего жизней.

— Думаете, холера?

— Холерная или другая эпидемия. На это косвенно указывает и описанный вами вид пострадавших. Нет признаков дистрофии, зато налицо опухание, кишечные расстройства, помрачение сознания, очевидно, вызванное токсинами, которые выделяли возбудители болезни… Полагаю, с выяснением причин голода мы только зайдем в тупик. Также понятно, что Виктор Сергеевич прибыл к нам не с образцами высокопродуктивных сортов и не поведает нам агрономических открытий на опыте садового участка. Если уважаемый Дмитрий Николаевич не возражает, предлагаю ограничить круг вопросов к гостю из будущего известными ему методами борьбы с голодом в военное время и основными открытиями в области биологии и агробиологии, которые могут быть в гимназическом курсе.

— И еще обязательно об удобрениях! — воскликнул внимательно слушавший Прянишников. — Главная проблема России еще с минувшего века — это истощение почв.

"Да", подумал Виктор, "похоже, сегодня не мой день".

Из технологий голодных времен он вспомнил посадку картошки глазками, причем выяснилось, что это немного подновленная идея самого Прянишникова, который видел в ней смысл лишь в условиях голода. Про ДНК, РНК и прочие приблуды молекулярной генетики в рамках школьного курса Вавилов слушал с удовольствием, но, как выяснилось, для доказательства теории современникам потребуются, как минимум, годы опытов. Немногим лучше оказалось и с удобрениями: Виктору удалось вспомнить лишь общие черты производства нитрофоски, для налаживания которого требовались годы работы, и роль микроудобрений, которые здесь надо было еще научиться применять.

— Не отчаивайтесь, друг мой, — философски утешил Виктора Прянишников, — вы подтвердили главное: нет увеличения плодородия без удобрения, а минеральное питание растения не может быть оторвано от агротехники. Вы подтвердили верность нашей методологической основы о диалектической взаимосвязи организма и среды! Именно эта идея и лежит в будущем учении об экологии.

— Дмитрий Николаевич, но это же капля в море.

— Труд, Виктор Сергеевич, упорный и настойчивый труд сотен инженеров и агрономов позволит превратить ваши наброски в заводы, которых еще не видела Европа. Знаете, что этой весной в Растяпино заработала первая русская фабрика синтеза аммиака по методу Габера? А, кстати: есть планы разработки фосфоритов под Брянском в Полпино. Как минимум миниморум, ссылаясь на вас, мы можем ускорить развитие российской промышленности искусственных туков.