отказывали.
— Вы служите Соединенным Штатам Америки, — сказал ему полковник Гамильтон, — а не вашей личной ненависти.
Может быть. Жиль и продолжал бы настаивать, если бы Лафайет, возвратясь однажды вечером из Филадельфии, где он проводил свой вынужденный досуг, позируя для портрета, который по просьбе Вашингтона писал художник Чарльз Пил, не принес горестную весть: предатель Арнольд снова начал поход на Виргинию.
.Вместе с английскими войсками он разрушал и сжигал все, что попадалось ему на пути, и сильно ослабленные войска генерала Грина, заменившего Гейтса на юге, не могли ему помешать, так как Арнольд навязывал своим бывшим друзьям такие формы боя, которые до сих пор позволяли ему творить чудеса: рукопашный и засаду.
Грин просил о помощи, тем более что он должен был спуститься к Каролине, чтобы там попытаться остановить Корнуоллиса.
Лафайета немедленно послали в Виргинию, и 20 февраля он двинулся с 1200 солдатами к Хэмптону на берегу Чесапика. Шевалье Детуш должен был присоединиться к нему с несколькими судами, чтобы переправить войска через огромный залив. Вместе с Лафайетом отправился и лейтенант Гоэло. Впервые за долгое время он был счастлив: за неимением Корнплэнтера Арнольд был именно той дичью, на которую ему больше всего хотелось охотиться.
Лафайет, со своей стороны, был доволен лишь отчасти: конечно, он был рад погоне за изменником, но боялся, что будущая великая весенняя битва за Нью-Йорк пройдет без него. Вашингтону пришлось дать обещание вовремя его отозвать, и только тогда Лафайет повеселел. Но особенно обрадовался он, когда один из его самых дорогих друзей присоединился к нему в Ньюпорте, чтобы вместе сражаться.
Это был граф де Шарлю, подполковник Сентонжского полка, чей отец, маршал де Кастри, 13 октября заменил несносного де Сартина на флоте, в то время как граф де Сегюр занял в военном министерстве кресло принца де Монбарре: король навел порядок в своем хозяйстве! И наконец, полковник Гамильтон, устав выносить крутой нрав Вашингтона, отказался от должности адъютанта и присоединился к отряду Лафайета.
Ему хотелось воздуха и простора… Экспедиционный корпус был великолепным!
Последующие месяцы стали, несомненно, самыми счастливыми и самыми несчастными для Жиля. Люди были лишены практически всего: денег, продовольствия, рубах, некоторые были разуты. О лошадях не могло быть и речи, и кавалеристам, в том числе и Жилю, пришлось двигаться пешком. К тому же снег сменился наводнениями.
Разлившиеся реки превратили землю в жидкое месиво, из которого шаг за шагом приходилось вытаскивать тяжелые от грязи сапоги. Однако никогда еще не было такого сплоченного войска, как эта мешанина американцев и французов, которые хотя часто понимали друг друга лишь с помощью знаков и жестов, зато почти уничтожили понятие о социальном статусе.
Тим Токер, чтобы следовать за своим другом… и угодить своей дорогой мисс Марте, без обиняков сказавшей ему, что она думает о перспективе стать супругой лесного следопыта, смирился с необходимостью завербоваться в одну из пяти рот штата Коннектикут, вместе со многими другими ротами из Массачусетса, Нью-Хэмпшира, Род-Айленда и Нью-Джерси составивших маленькую армию Лафайета. Хорошее знание леса и меткость в стрельбе пригодились.
По дороге новое подразделение пополнило свои ряды. Когда они искали способ переправиться через широко разлившийся Делавэр, Жиль услышал жалобные крики о помощи, нырнул в воду и скоро вытащил на крутой берег худого, как спичка, и связанного, как курица, индейца, который, придя в себя, бросился ему в ноги и стал их целовать, изливая поток слов, развеселивших Тима.
— Он говорит, что ты сын Великого Духа, брат Птицы-Грома, его отец, его мать, его самые близкие родственники и кто-то там еще… Он еще говорит, что он отныне твой раб, твой пес, твоя левая рука и твой лучший друг… но лучше столкни его обратно в реку.
— Ты что? — ответил другу Жиль, надевая сапоги и одежду, которые он сбросил, перед тем как прыгнуть в воду. — Зачем мне это делать?
— Потому что это онондага, а значит, ирокез, а ты уже целую неделю клянешься уничтожить их до последнего. К тому же это колдун, у которого были неудачи, а значит, плохой колдун.
Собравшиеся вокруг солдаты громко поддерживали Тима, но Жиль не собирался давать индейца в обиду.
— Когда я кого-то спасаю, я думаю, что мне решать, что с ним делать, — рявкнул он. — Если мне понадобится ваше мнение, я вас спрошу. Что касается этого человека…
Он посмотрел на индейца, все еще стоявшего перед ним на коленях, и не испытал ни малейшего желания мстить ему. Этот человек был совсем не похож на колдуна Хиакина, о котором Жиль не мог вспомнить без содрогания. У спасенного было крепкое туловище на двух необыкновенно коротких ногах и очень длинные руки, которые придавали ему сходство с обезьяной. Его лицо оживлялось парой маленьких, круглых, блестящих, словно черные жемчужины, глаз и весьма большим изогнутым носом. Подбородок почти отсутствовал, а белые длинные зубы, которые несколько выдавались из-под верхней губы, делали его похожим на кролика.
— Скажи ему, что он может идти, куда хочет, — заключил Жиль после осмотра. — Он свободен.
А мы должны догнать остальных, так что давайте искать этот проклятый паром.
Но индеец не хотел уходить. Нещадно коверкая английские слова, он высказал желание посвятить всего себя своему спасителю и защищать его своим телом в сражениях, которые наверняка ждут такого доблестного воина. Затем, вытащив из-за пояса нож, он полоснул себя по руке так, что несколько капель крови попали на молодого человека.
— Он говорит, что его кровь принадлежит тебе, — объяснил Тим, — и я начинаю верить в его искренность. Хочешь, он станет твоим слугой? Кроме того, мне кажется, что ты для него вроде якоря спасения.
Пока все искали унесенный половодьем паром, индеец рассказал, что с ним произошло. Он был знахарем в маленьком племени онондага и носил совершенно непроизносимое имя, которое означало «Бобр-нашедший-перо-орла». Как и сказал Тим, у колдуна действительно были неудачи в его профессии. Чтобы вылечить старуху мать своего вождя от мозговой лихорадки, он не придумал ничего лучше, как пробить дырку в голове несчастной женщины, чтобы злой дух мог свободно выйти наружу. Пациентка, естественно, скончалась. Но его обвинили не в смерти старухи, а в применении запрещенного метода лечения: индейцы не признавали хирургию. И, так как сразу после ухода матери вождя в царство мертвых, разлилась река, унеся половину вигвамов со всем содержимым, оставшиеся в живых индейцы решили, что У них плохой колдун, и просто бросили его в реку, тем самым лишив беднягу похорон, без которых душа мертвого воина не найдет покоя.
Главным образом из-за
