— Я сейчас не дома, — она не хотела думать, что он может видеть ее на том конце. — Я говорю с переносной панели.
— Я знаю. Иди домой. Мне нужно с тобой поговорить.
Голос был невыразительным, и Дульси рассердилась на командный тон — один из ее отчимов как-то попытался говорить с ней «родительским» голосом и заработал за это вечное презрение. Но на этот раз реакция была более примирительная, все-таки он был ее работодателем. Дред привык общаться с мужчинами, глупыми мужчинами, или мужчинами, которым нужно приказывать, насколько она знала. А не было ли в его голосе признаков беспокойства, чего-то, что он хотел скрыть? Не по этой ли причине он не включил изображение?
— Возможно, ты сэкономил мне кучу денег, — сказала она, стараясь говорить беззаботно.
Маленькие строители пытались протащить стальную булавку через изгиб внутри стеклянной трубочки, что совершенно невозможно было сделать, но они не сдавались. Она подумала, что, если придет на следующий день, они все так же будут пытаться протащить булавку через изгиб трубочки, и по-прежнему без результата.
— Я как раз собиралась походить по магазинам.
— Я перезвоню через тридцать минут, — ответил он и отключился.
Дактилоскопический автомат у входа в дом был еще медлительнее, чем тот, что стоял у ее собственной двери. Он был на удивление старым и выглядел жалко в плохую погоду, когда нужно было снимать перчатку, чтобы им воспользоваться.
Она как раз втаскивала сумки в дверь, когда кто-то поздоровался с ней. Это оказался парнишка, который жил несколькими этажами ниже Чарли, он махал ей из закрывающегося лифта.
«Вот ублюдок. Даже не подумал, что мне тоже нужен лифт».
Каждый раз, размышляя о жизни, которую она себе выбрала, — спешила домой в пятницу вечером, но не затем, чтобы переодеться и пойти куда-нибудь, а затем, чтобы поговорить по телефону с международным террористом, — Дульси думала, как бы рада была мама, если бы она связалась с кем-то вроде этого весельчака из лифта, и она переставала сомневаться. Этот тип мужчин был ей прекрасно знаком. Он большой сторонник личной свободы, когда это касалось его желаний — тут он заливался бы соловьем, вспоминая все известные избитые выражения, — но совсем другое дело, если у кого-то из соседей шумная вечеринка, а ему хочется поработать, или ей бы захотелось пойти куда-нибудь без него.
Дульси ждала лифт, переполняясь ненавистью к человеку, с которым даже ни разу не говорила.
Но дело в том, подумала она, выходя из лифта, какого еще мужчину может она встретить? Она слишком много работает, даже в дороге, а когда возвращается домой, у нее нет сил куда-то пойти. И это весь ее выбор — преступники или соседи?
Как можно заводить отношения даже с таким человеком, как Дред, по крайней мере, интересным? Это просто глупо. Даже если бы у нее было влечение и ее собственные странные чувства встретили бы взаимность, какое может у них быть будущее?
Хотя было бы неплохо попробовать.
Она ждала, пока дверь ее распознает, и раздумывала, не слишком ли далеко она зашла, чтобы иметь возможность вернуться и стать нормальным человеком. Только ли это погоня за острыми ощущениями? Конечно, она могла получить их иначе — прыжки с парашютом, пробежки перед близко идущим транспортом, что-нибудь еще. Когда она только начинала, все казалось таким замечательным. Но так всегда бывает с людьми, когда они напрашиваются на неприятности. Дульси не была глупой, она это знала. А стоила ли игра свеч?
Все дело в снах, решила она, когда дверь начала нехотя открываться. Плохих снах. В них не было ничего таинственного. Дульсинее снился ее маленький коккер-спаниель Нижинский — имя выбрала мать, а Дульси звала его Джинки, — малыша сбила машина, когда Дульси было десять, он очень мучался. Во сне она не знала, как и почему (она не видела машины, на собачей морде не было крови), как было на самом деле, но она знала, что должна помочь Джинки.
— Прекрати его страдания, — сказала тогда мама.
Но во сне не было приемной ветеринара, не было запаха спирта и собачей шерсти. Во сне у нее было ружье, когда она приставляла дуло к собачьей голове, он закатывал глаза и отшатывался от металла, касающегося морды.
Гадальные машины с Парк Авеню сразу сообщили Дульси, что этот сон означает. Ей снился вовсе не Джинки, а колумбийская механическая обезьяна по имени Селестино. Она была довольна тем, как легко справилась с проблемой — легко и просто, как прибить паука свернутой газетой, — и возгордилась, как мало ее это взволновало. Но ночь за ночью она видела маленькое тельце Джинки, дрожащее от страха. Ночь за ночью она просыпалась вся в поту, дрожащим голосом требуя, чтобы зажегся свет.
«Так бывает, Энвин, — говорила она себе. — Ты думала, что отделаешься легко, но не получилось. В мире каждый день умирают невинные дети, умирают от голода, насилия, побоев, ты же не теряешь от этого сон. Зачем переживать за низшее существо, такое как Селестино? Из-за него подвергались риску все остальные участники операции. Ты была солдатом, а он фактором риска. Ты выполнила свою работу».
Возможно, так оно и было — она уже не была полностью уверена, — но случались моменты, особенно в два часа ночи, когда работа в нормальной компании, замужество с обычным человеком, для которого пределом грубого поведения был секс на кушетке в гостиной вместо спальни, казались ей весьма привлекательными.
Дульси сложила пакеты, Джонс мурлыкал, крутясь у нее под ногами, и приготовила себе выпивку. Она злилась на себя за слабость и за то, что заспешила домой по приказу Дреда. Она только закончила добавлять содовую в виски, когда спокойный голос объявил, что поступил вызов.
— Я буду краток, — сказал он, как только Дульсинея включила связь. Чем бы он ни занимался в последнее время, в Сети ли или в Картахене, если с ним соглашались, он просто светится от счастья, как сытая пантера. — Сначала скажи мне кое-что по твоему отчету.
— По виртуальному объекту — зажигалке? — Она глотнула виски, пытаясь собраться с мыслями. Нужно было сразу вывести на экран свои записи, как только вошла в комнату, но детская строптивость заставила ее сначала заняться виски. — Как я уже говорила, трудно что-то сказать, не имея объекта и его матрицы для испытаний. Это очень хорошая симуляция старомодной зажигалки…
Он жестом остановил ее, но улыбка не исчезла. Она удивилась, откуда он брал силы, — насколько Дульси знала из их общего счета, которым она последнее время не пользовалась, поскольку Дред сам постоянно выходил в Сеть, он проводил там по шестнадцать часов в день, а то и больше. Он должен уставать.
— Да, я знаю, что тебе трудно, — ответил он. — Не трать мое время на очевидные вещи — у меня есть твой отчет. Просто объясни, что значит «нельзя реконструировать, не сломав защиту».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
