Читаем без скачивания Али Бабаев и сорок покойников - Михаил Ахманов

– Ранили? – спросил Бабаев.

– Ерунда. Мало-мало зацепили.

Они миновали коридор с египетскими изваяниями и очутились в зале с журчащим фонтаном и мраморной лестницей, что поднималась на второй этаж. Не биллиардная, успел подумать Бабаев. Раздался выстрел, в правый бок, под ребрами, ударило, раскаленное шило проткнуло плоть, заставив покачнуться. Навылет, определил Али Саргонович, швыряя гранату. Справа навылет, но печень, кажется, цела. Он держался на ногах и был вполне боеспособен, а с раной в печени много не навоюешь.

Фонтан, разбитый взрывом, уже не журчал, а выплескивал воду из обломка трубы. Вода была розоватой – стрелок, ранивший Бабаева, висел на бортике лицом вниз, кровь заливала его затылок и шею.

Стараясь ступать твердо, Али Саргонович обогнул фонтан. Дальше виднелось в проеме арки обширное помещение с массивными шкафами, столами, обтянутыми зеленым сукном, и полупрозрачной стеной из стеклянных плиток. Столы и шкафы были повалены на бок и походили на торопливо сложенную баррикаду. За стеной смутным фантомом маячили цветущие кусты и невысокие деревья – кажется, пальмы.

Бабаев ощупал бок, посмотрел на окровавленные пальцы. Почти добрались, мелькнула мысль. Теперь бы здесь пройти… Он чувствовал, как истекает его время. Оно уходило с каждой секундой, с каждым выстрелом, с каждой каплей крови. Рана и полегчавшая сумка напоминали, что времени осталось всего ничего.

– Гранаты, – сказал он Гутытку. – Расчистим путь.

Биллиардную наполнил грохот взрывов, сизый дым взметнулся в воздух. В ответ затрещали автоматы. Дубовые столы и шкафы были хорошей защитой для стрелков, и через секунду Бабаев понял, что выживших трое. Он пошарил в сумке. Гранат больше не было, остался один рожок для «кипариса».

Он повернулся к Гутытку.

– Кончились, – сказал тот, снимая с плеча «громобой». – Но мы пройдем, ата. Дед Мойше говорил…

Внезапно, не закончив фразы, он ринулся в комнату с ружьем наперевес. Грохнуло будто из пушки, выстрел опрокинул шкаф, кто-то застонал, раненый или придавленный тяжелой мебелью. Гутытку выпалил снова, потом его грудь перечеркнула автоматная очередь.

Бабаев не увидел, как погиб джадид – бежал вдоль стены, чтобы добраться до стрелков, сидевших за баррикадой. Вероятно, это были люди хладнокровные и опытные, и хоть Гутытку их отвлек, Бабаеву тоже досталось – в левую руку, у локтя. Но он успел их обойти, вскинул «кипарис», послал короткую очередь и попытался сменить магазин. Не удалось – левая рука висела плетью.

Впрочем, бой завершился: два охранника лежали с пробитыми затылками, третий, раненый, стонал и ворочался под шкафом. Бабаев бросил «кипарис», вытер пот со лба и потащил из кобуры пистолет. Затем направился к раненому.

Тот перестал стонать. Его лицо было бледным, на губах вздувались кровавые пузыри.

– Бабаев… – прохрипел раненый. – Теперь я узнал тебя, Бабаев…

Превозмогая боль, Али Саргонович склонился над ним.

– Встречались? Ты кто, хадидж?

– Литвинов… В академии вместе учились…

– Не помню такого, – сказал Бабаев, щелкая предохранителем. – Я учился с достойными людьми. А ты – верблюжий плевок!

– Убьешь меня, Бабаев? Вижу, убьешь… – Улыбка, похожая на гримасу, исказила лицо раненого. – Но и тебе не жить! Я вызвал помощь… С периметра сюда бегут и с территории… все, кто остался… а их немало… Прикончат тебя, Бабаев!

– Тогда нужно поторопиться, – молвил Али Саргонович и выстрелил Литвинову в лоб. Потом направился к двери в стеклянной стенке.

Воздух за нею благоухал сладкими ароматами. Слева мерцала и переливалась под светом ламп вода в бассейне, виднелись шезлонги и легкие столики, справа, за широким проемом, лежал тропический сад: пальмы, магнолии, рододендроны, усыпанные алыми бутонами, кактусы и прочая экзотика. Оттуда доносились голоса, то резкие, то визгливые – вроде бы спорили или ругались, перебивая друг друга и переходя на крик. Но, если не считать этого назойливого шума, сад был великолепен. Сверху свисали лианы, закрепленные на невидимых нитях, из-за кустов и древесных стволов выглядывали мраморные нимфы и фавны, у подножий статуй буйно и ярко пламенели розы, расстилались голубыми коврами гиацинты, и от запаха цветов и зелени кружилась голова. Вдаль, петляя и извиваясь, убегала дорожка, выложенная лиловыми плитками, и около нее стояли скамьи, тоже мраморные, старинные, помнившие средневековье, а может, и эпоху Рима. Дополняя чудесный вид, играли над зеленью водные струи и сиял подвешенный у потолка хрустальный шар.

– Райские сады, – пробормотал Бабаев. – Только не праведники в них, а демоны…

Он направился в сад, вошел и огляделся. В мягких креслах под пальмами сидели четверо. Он никогда их не видел, но помнил их лица, помнил каждую строчку досье и, вероятно, знал о них не меньше, чем о своих покойных родичах.

Одного не хватает, подумалось Бабаеву. Не дал Аллах полного счастья…

Они смолкли при его появлении. Злоба, перекосившая лица, сменилась ужасом. Трое поднялись, один остался в кресле – должно быть, ноги отказали.

Долгие секунды Бабаев смотрел на них, потом бросил пистолет и неловко потянул с плеча ружье. Левая рука висела, перебитая у локтя, под ребрами пульсировала боль, но это было не важно. Уже не важно. Он знал, что не промахнется.

Сидевший в кресле человек хрипло произнес:

– Мы можем договориться… можем обсудить любую компенсацию…

– Не можем, – ответил Бабаев.

– Но вы же не станете стрелять в безоружных! Это… это убийство!

– Ты все понял правильно, шармута-хаволь.

Он вскинул ружье и нажал на спуск. «Громобой» рявкнул – раз, другой, третий, четвертый…

Бабаев развернулся и покинул сад. В биллиардной постоял над телом Гутытку, шепнул: «Прощай, джадид…» – и потащился к выходу. Шел он медленно и трудно; перед глазами висел туман, под ребрами жгло, одежда промокла от крови. Должно быть, печень все-таки задели…

На площадке, среди мертвых тел, среди пылающих машин и бензиновых луж, метались охранники, вызванные Литвиновым. Лаяли псы, орали люди, гудело пламя, мелькали лучи фонарей, скрипели под башмаками обгорелые останки…

Бабаев этого не видел – мгла, застилавшая взгляд, сделалась гуще. За этой мглой его поджидала афсунгар. Стояла, улыбалась, манила…

На лестнице он бросил ружье, опустился на ступеньки и спустя минуту умер. Но охранники долго боялись подойти к нему.

Директор ФСБ и президент сидели напротив друг друга за маленьким столиком, приставленным к большому письменному столу. По традиции, не столь уж давней, зато прочной, это служило знаком доверия и взаимопонимания. В более официальных случаях, планируя разнос или мелкую выволочку, президент располагался за большим столом. В политике многое говорит без слов – в том числе, дистанция между собеседниками.