Альдо, – за Робером есть кому приглядывать. Мне б таких вассалов!
– Надор верен вашему величеству. – Сердце Ричарда протестующе заколотилось. – Я… Я готов за тебя умереть!
– Я знаю, – лицо короля стало грустным. – И ты, и Робер, но у Робера две тысячи солдат и офицеров, которые думают не о себе, а о нем. Ты можешь таким похвастаться? Я нет! Нам с тобой приходится платить за верность или деньгами, или должностями, или обещаниями.
– Нокс не хуже Карваля, – не очень уверенно произнес Ричард, – то есть он мне предан. И Джереми…
– Если Джереми тебе предан, то он мертв, – отрезал сюзерен. – Нокс… Он за тебя еще не умирал. Нет, твои северяне – отменные воины, я ими доволен, но себя ради нас они не забудут. Помни об этом.
– Люра перешел на твою сторону не за деньги, – напомнил Ричард. Альдо не ответил, прошелся по опустевшему залу, увязая в золотистом ковре, постоял возле хмуро тикающих часов, выдвинул и задвинул ящик бюро.
– Истинные боги, – рука короля сжалась в кулак, – мне сейчас понадобится вся верность, которую можно наскрести. Вся! Думаешь, Робер зря осторожничает? Он простодушен, но не глуп и, к счастью, не слеп. Алву не только ненавидят, но и любят, его могут отбить. Разумеется, не в первый день, но ухо лучше держать востро.
– Ужин для его величества сервирован в Малой столовой, – возвестил с порога слуга.
– Хорошо, – бросил Альдо, – через полчаса подавайте.
Лакей исчез, сюзерен царапнул мизинцем переносицу и нахмурился:
– Ты ведь чего-то хотел, у тебя на лбу написано. А ну, рассказывай!
– Хотел, – если не знаешь, с чего начинать, начинай с самого простого. – Эр Август – честный человек, он достоин титула больше агариссца. Я знаю, Робер его не любит, но Штанцлер всю жизнь служил Великой Талигойе. Я ручаюсь за него.
– И зря. Тут я с Иноходцем на одном берегу. – Альдо поднялся с кресла и потянулся. – Закатные твари, какой же я голодный! Дикон, твой распрекрасный дриксенский гусь думает только о себе. На Талигойю ему плевать, на друзей и короля тем паче, потому он и выжил. В эории ему захотелось! Шляпнику…
– А он шляпник? – растерянно переспросил Ричард. – Это правда?
– Завещание Гонта, где он благословляет своего сына Оскара, подлинное. Якобы исповедь слуги, вывезшего младенца в Дриксен – брехня, хоть и ловко слепленная. Бумага старая, слова тоже в порядке, тогда так и выражались, но самому письму и полусотни лет не наберется. Я завещание Бланш вдоль и поперек знаю, королева писала лучшими чернилами, а они выцвели и позеленели. Ты веришь, что у простолюдина в дриксенском захолустье письменные принадлежности были лучше?
– Нет, – отрицать очевидное глупо, – но… эр Август мог не знать, что его отец или дед…
– Штанцлер не эр, – отрезал Альдо, – а потомок проходимцев и сам проходимец. Вообще-то твоего приятеля за все его художества следует вздернуть, и я бы это сделал, но эориям полезно посмотреть, как самозванец лезет на террасу Мечей. Августу предстоит путь в Гальтару, а пока пусть думает, что его в Багерлее из-за Эпинэ держат… И, Дикон, что на тебя накатило? Я понимаю твои чувства, но расспрашивать о казни до суда неприлично.
– Я боялся, что Ворон… – как же порой трудно объяснять, но молчать и дальше нельзя! – Если Алву осудят, как Ринальди… он станет драться со всеми по очереди, а он… Ты не знаешь, как эр Рокэ фехтует, это… Все равно, что с Леворуким драться.
– Про таланты Алвы я наслышан, – лицо сюзерена оставалось хмурым, но он больше не злился, – только пустить их в ход Ворону не удастся. Ты же слышал, что сказал законник? Преступник выбирает между ядом и мечом. Полагаю, Алва предпочтет меч.
– Ринальди должен был драться! – Если б речь шла только о нем, Дикон бы не спорил. – Наверное, выбрать меч – значит принять бой…
– Ринальди был Раканом, а Раканы выше эориев настолько же, насколько эории выше ординаров. Обвиняя и осуждая Ракана, эории становятся преступниками в глазах истинных богов, а преступление смывается кровью. Это же очевидно.
– Конечно! – Дикон почувствовал, как с его души валится холодный серый камень. Да что там камень, целый надорский утес. – Ринальди должен был драться не с Эридани, а с Лорио и остальными…
– Стой, – вдруг велел Альдо, хватаясь за шнур, – мы не о том говорим!
– Мой государь? – Светловолосый гимнет в закатном плаще в полутьме напоминал Леворукого. Не хватало разве что кошки на плече.
– Кракл и этот, второй, здесь? Пусть войдут.
– Повиновение государю.
Альдо отбросил со лба волосы и недовольно поморщился:
– С анаксами не дерутся, Дикон, но я не собираюсь гнать на убой своих вассалов.
– Мой государь? – Длинный, худой Кракл и низенький, не то чтобы толстый, но какой-то круглый Джаррик вдвоем являли собой забавное зрелище, только Дику было не до смеха.
– Мы желаем знать, – сюзерен успел повернуться лицом к окну, – что означает выбор между мечом и ядом.
– Осужденный мог выбирать способ казни. – Кракл отвечал уверенно, так говорят лишь те, кто знает точно.
– Хорошо, – руки Альдо были сцеплены за спиной, – что значит «выбрать меч»?
– Это считалось более почетным. Эорий в присутствии свидетелей бросался на собственный меч.
– А если он не выбирал ничего? – продолжал расспрашивать Альдо. – Мы не желаем неожиданностей.
– Такое было лишь раз, – Кракл сосредоточенно свел брови, – лишь раз…
– Сициний Батиат в пятнадцатом году Круга Волн, – подсказал Фанч-Джаррик. – Он испугался, и Манлий Ферра довел казнь до конца собственноручно. Тогда же в кодекс Доминика вписали, что эорий, отказавшийся от права на смерть от собственной руки, умирает от чужой. В некотором смысле это стало возвращением к более ранним законам, когда род смерти соотносился с Домом, из которого вышел обвиняемый. Преступники из Дома Волн подлежали отравлению, преступников из Дома Ветров пронзали стрелами, вассалов Молний казнили мечом, а Скал – копьем.
– Иными словами, во время действия кодекса обмануть правосудие пытался один Батиат?
– Во время царствования Эрнани Святого, – торопливо уточнил Кракл. – Позднее преступников все чаще казнили сначала гимнеты, а потом – палачи. Последним, пожелавшим умереть от собственной руки, был… был…
– Альбин Гариани, осужденный в 202 году Круга Волн, – не ударил в грязь лицом чиновник, – казнь пришлось отменить до решения Эсперадора, так как конклав к тому времени объявил самоубийство грехом.
Альдо резко развернулся:
– Если герцога Алва приговорят к смерти, – глаза государя недобро сверкнули, – он сможет выбрать между ядом и мечом. Если он откажется от своего права, то умрет как Повелитель Ветров. Мы сказали, а вы слышали.
2
– Дорогая, вы прелестны. – Женщина в сером платье расправила золотые оборки и улыбнулась. Она была добра, красива и недавно потеряла мужа, но имени ее Мэллит не помнила.
– Благодарю, – начала гоганни и замолчала, потому что во дворце она была Мэллицей Сакаци. Даже не Мэллицей, а Меланией, воспитанницей самой царственной. Так хочет
