Читаем без скачивания Ибо прежнее прошло (роман о ХХ веке и приключившемся с Россией апокалипсисе) - Рустам Гусейнов

- Я могу, - пожав плечами, отвечал он мне то же, что и таджики. - Но зачем?

А у меня еще не было тогда слов - ответить ему, зачем.

- Скажи, ты можешь писать картины оттуда? - спросил я вдруг.

- Я и пишу, - ответил он. - Я пишу гораздо лучше. Я точно знаю, как надо класть каждый мазок.

- Покажи, - попросил я его.

И он показал.

Это были картины филигранные по технике исполнения. Он действительно никогда не писал так раньше. Но, Боже мой, насколько же пустые это были картины! Их трудно было даже назвать картинами. Это были - работы, настолько ничего не вызывали они в душе, настолько ни о чем не говорили, кроме того, что автор их владеет блестящей техникой.

- Раньше ты писал лучше, - сказал я.

- Раньше я не умел писать, - ответил он, недобро на меня взглянув.

- Раньше ты не умел писать, - сказал я. - Но раньше ты писал лучше.

Он вдруг схватил меня за руку.

- Иван, послушай. Все это ерунда, кому они нужны - эти картины? Все, что можно, давно уже написано на свете. Один таджик на той неделе подарил мне порошок. Сказал: хочешь увидеть рай - понюхай. Я взял немного. А землекопы наши ухмыляются. Понюхай, говорят, увидишь - только назад уже не вернешься. Я спрашивал у доктора. Он говорит, что с первого раза привыкаешь и больше не можешь без этого. Мол, таджик для того и дал бесплатно, чтобы потом за деньги продавать. Но если рай, Иван, зачем без этого? Ты хочешь вместе со мной?

Я ответил - нет. Я сердито пробубнил что-то насчет бесплатных пирожных, бесплатного сыра в мышеловке, а сам поспешил уйти подальше - от него и от порошка.

Но в этот же день я не выдержал. Уже и вечер как-будто был позади, когда руки мои словно бы сами потянулись вдруг к тумбочке, достали из нее портсигар, скрутили самокрутку. И эта самокрутка - ничем не отличавшаяся от прочих - даже и размером поменьше, чем обычно - сотворила со мной нечто, что выбило почву из-под всех моих представлений об этом мире. Вскоре я почувствовал вдруг, что блаженство - блаженство на этот раз какое-то беспричинное, абстрактное, не связанное ни с чем в моем теле - переполняет меня так, как никогда прежде. Наверное, с полчаса я просто сидел на месте и улыбался от счастья. А через полчаса я ушел из этого мира. И я не берусь описать вам, где я был тогда - полагаю, что описать это невозможно. Могу сказать только, что путешествие это началось с путешествия по Земле, с путешествия во времени, но привело оно меня в другой, в неизвестный мир. И радость, которую я испытывал при этом, была нечеловеческой радостью. Единственная мысль, сохранявшаяся во мне от мира, из которого я ушел, была - насколько же скучен он, насколько убого и тускло мы живем. Я не хотел возвращаться. Я знал, что в этом мире больше ничто и никогда не будет мне интересно. Я знал, что не смогу уже ни работать, ни жить, как другие люди, потому что каждую минуту я буду помнить, насколько же серо я живу.

Меня спас в тот вечер сам Господь. Другого объяснения у меня нет. Когда я вернулся в свою палатку - я был еще не вполне в себе - снаружи ее говорил репродуктор. Я не знаю, кто и почему включил его почти уже ночью - обыкновенно всегда в это время бывал он давно отключен. Передавали какую-то радиопьесу или я уж не знаю, что. Я разобрал из нее только одну фразу. Но едва услышав ее, я знал, что обращена она именно ко мне. Фразу эту я запомнил дословно и навсегда:

- От выбора, который ты сделаешь сегодня, - спокойно и, показалось мне, властно, произнес голос в репродукторе, зависит вся твоя жизнь.

И тогда я очнулся. Я вдруг взглянул на себя со стороны. Я понял, что для того, что случилось со мной в этот час, существует во всех языках одно слово - соблазн. Я осознал, что действительно стою теперь на самой главной развилке своей жизни и, если сделаю еще хоть шаг в ту сторону, назад уже никогда не вернусь. Я осознал вдруг, что готов был навсегда отречься от неизвестного мне смысла моей жизни, от собственной своей души.

Тогда дрожащими руками я достал из тумбочки табакерку, вышел на улицу, высыпал коноплю на землю и принялся жечь ее. Она очень неохотно горела. Я извел коробок спичек, прежде чем превратил ее в золу. Золу эту я втоптал в рыхлую землю, вернулся в палатку, повалился на кровать и сколько-то времени пролежал без движения и без мысли. В этот раз оказалось во мне и что-то наподобие похмелья - мозги мои работали туго, разум словно бы укутан был мягким туманом.

Может быть, через час или даже больше я вдруг подскочил на кровати, выбежал из палатки и бросился в палатку к Гере. В ней было темно. Войдя, я подошел к его кровати, и увидел, что он лежит на ней; но спит ли, я не мог еще различить. Я стоял над ним, привыкая к темноте и размышляя, стоит ли попробовать потихоньку выкрасть порошок из его тумбочки. Но вдруг он заговорил. Голос его был спокойный-спокойный.

- Я видел рай, Иван, - сказал он. - Я видел рай. Ты не знаешь, что это такое. Ты представить себе не можешь, что это такое. Я летал между звезд и планет, я мог заглянуть на любую из них. Я видел всю вселенную, все миры ее - как же они прекрасны! Наша Земля, Иван, - это помойка мироздания, отхожее место ее. Почему мы попали сюда? За что? Здесь нечего делать, Иван. Здесь нужно только умереть поскорее. О них, об этих мирах - вот о чем надо бы писать картины. Да только кто их поймет?

- Где порошок? - спросил я его.

- Ты тоже решился? У меня не осталось. Завтра купим еще.

На следующий день я убедил начальника экспедиции в необходимости отправить нас с Герой в Москву - вместе с партией археологических находок. Он подписал приказ, и мы уехали. Но мне потребовалось еще месяца два, чтобы прийти в себя перестать ежедневно думать об этой траве. Я стал тогда верить в дьявола. В то, что некий злой дух расставляет для нас ловушки на этой Земле. У меня не было тогда другого объяснения. И только много спустя, когда уже составил я себе представление о мире, где мы живем, я понял, что дьявол тут не при чем.

- Но что же это тогда, Иван Сергеевич?

- Это гормоны, Глеб, - Гвоздев смотрел задумчиво. Пожалуй, удачнее всего сравнить это с гормонами. Известно ведь, что и мужскому, и женскому организму для развития его требуются в определенных пропорциях мужские и женские гормоны. Так вот, все вообще материальные удовольствия нашего мира я бы сравнил с "женскими" гормонами. А духовную радость - с гормоном "мужским". Любой физиолог скажет вам, что с гормонами шутки плохи. А наркотики, Глеб - это сильнейшие "женские" гормоны, гормоны строго противопоказанные нам - существам духовным детям "мужского" пола. Они направляют развитие наше в иную сторону - в сторону высшей материи. В искаженном, преломленном виде они позволяют увидеть то, что недоступно нам - сквозь материальный прорыв поднимают нас на высший уровень материи, при этом безжалостно разрушая наш дух, превращая в гермафродитов, в бесполые существа, в уродов и материи, и духа.

- А что теперь с Герой? - поинтересовался Глеб.

- Гера умер через три года. Он успел купить у того таджика и привезти в Москву порошок. Он ничего не сказал мне об этом он догадался, почему мы уезжаем. Дважды еще, когда порошок у него кончался, он ездил в Таджикистан. Третий раз он не вернулся.

Глеб сокрушенно покачал головой.

- Какое все же слабое, беззащитное существо - человек. Сколько опасностей, искушений, ошибок стерегут его в этой жизни. Подлинно, как ребенка, оставленного одного. Вы вот говорили про золотой век, Иван Сергеевич. Знаете, я и сам думал иногда - может быть, в самом деле сначала замыслен был этот мир по-другому - как уютная колыбель. Но затем произошло с ним что-то. Змей искусил Еву. Ева надкусила яблоко. Что-то случилось с нами. Или над нами. Что же?.. Не представить себе. Как вы думаете, Иван Сергеевич?

- Я не знаю, Глеб, - улыбнулся Гвоздев. - Это вы у нас специалист по трансцендентной истории, по социопсихологии высших духов. Я все же стараюсь ограничивать себя тем, что хоть как-то поддается нашим мозгам. Я бы так сказал, что я всегда, всю жизнь свою шел от разума, а вы всегда идете от души. Вашей душе, например, для счастья необходима абсолютная гармония - ни одного изъяна, ни одного потерянного человека - и вот уже вы знаете, что так и будет, уверены в конечной всеобщей идиллии, верите во всеспасающую любовь.

- А разве вы, Иван Сергеевич, верите по-другому? Разве вы не верите в спасение каждого человека?

Гвоздев пожал плечами.

- Как бы вам сказать, Глеб. Должно быть, способность создать в себе красивую веру - это такой же дар Божий, как дар рисовать картины или писать музыку. Веру невозможно вызвать размышлением на досуге. Вера не рождается в разуме и не опровергается им. Не философия веры, но красота ее, мера ее любви всегда были и будут единственными доказательствами ее правоты. Вера - это духовный талант. Я признаю, что у меня его нет. Поэтому я могу лишь любоваться вашей верой, признавать, что она прекрасна. Признавать, что любовь и красота не укладываются в философскую истину, что они больше ее, что они истина Божественная. Веря во всеобщее спасение и всеобщее счастье, вы безусловно правы, Глеб. Это самая красивая вера, а, значит, самая истинная.