— А я никогда и не просила тебя! Я даже пальцем не шевельнула, когда мы работали вместе. Я бы хотела, чтобы все это осталось только фантазиями. Ты уже не мой режиссер. Ты что, не понимаешь? Я тебя люблю!
— Понимаю, детка, и даже слишком хорошо. В тебе есть что-то дьявольское. Честно говоря, ты напугала меня до чертиков.
— Трус! С меня хватит. Я ухожу.
Дельфина встала. Того, что он сказал, было достаточно, чтобы попытаться изгнать нечистую силу. Она не могла больше выдержать. Это уж слишком: быть здесь и не сметь прикоснуться к нему! А ведь он говорил о ней. Неважно, что он говорил. Это все равно лучше, чем если бы он не замечал ее.
— Садись. Я еще не закончил. Тебя не удивляет, откуда я знаю, что ты меня любишь? Как ты думаешь, откуда?
— Мне наплевать. Как это характерно для тебя — все анализировать, — горько сказала она. — Твоя профессия обязывает тебя догадываться о том, что чувствуют люди. Может, я выдавала себя десятки раз. Впрочем, какая разница? Мы что, обсудим то, как, с точки зрения режиссера, надо играть неразделенную любовь? С точки зрения такого блестящего режиссера, как Арман Садовски?
— Замолчи, Дельфина. Ты слишком много говоришь.
Он улыбнулся каким-то своим мыслям.
— Ты так доволен собой, что просто противно. Я очень жалею, что пришла сюда. Мне следовало догадаться обо всем.
— Я тоже тебя люблю, — медленно выговорил он. Улыбка исчезла с его лица. — Моя любовь сильнее страха. Поэтому я знаю, что ты говоришь правду.
— Ты? Любишь меня? — недоверчиво и радостно воскликнула Дельфина. — Этого не может быть! Если бы ты любил меня, то сказал бы мне. Мне не пришлось бы приходить сюда… и… бросаться к твоим ногам.
— Я надеялся, что если ты любишь меня, то как-то покажешь это.
— Если?
Куда делось ее желание изгнать нечистую силу? Зачем сейчас рассуждать о любви? Если бы она была, он не мог бы скрыть ее. Почему она слушает его так, словно от этого зависит ее жизнь?
— Как мне было убедиться в этом во время съемок фильма? А вдруг все это лишь часть твоего хорошо отработанного сценария.
— О!
— Именно так!
Они сидели, повернувшись друг к другу и уставившись в пол, восторженные и ликующие, смущенные и потерявшие дар речи. Прошлое ушло, будущее было неопределенным, а вокруг них рушился мир.
— Когда? — наконец требовательно спросила Дельфина, возвращаясь к запутанному настоящему. — Когда ты влюбился в меня?
— Неважно.
— Ты должен мне сказать.
— Это слишком глупо.
— Когда?
Она была непреклонна. Ему пришлось признаться.
— Во время нашей первой встречи в моем кабинете, когда я повернулся и посмотрел на тебя. Я ничего не знал о тебе. Это слишком глупо даже для Голливуда.
— Но не для меня. А почему? Почему ты в меня влюбился?
— Интересно, кто это привык все анализировать?
— Я имею на это право, — заявила она, совершенно уверенная в этом. — Почему?
— Ты достала меня, детка. Не знаю. Без всякой причины, просто любовь с первого взгляда. Бог помог. Поверь, это было случайно. Иди сюда.
«А что двигает мной?» Раз она способна дразнить его, наваждение должно исчезнуть. Теперь это обыкновенная, простая, бесценная и прекрасная любовь. Магия.
— Ох уж эти актрисы! — Он встал, шагнул к Дельфине и поставил ее на ноги. Протянув к ней руки, он расстегнул замочек жемчужной нитки. — Положи куда-нибудь. Жалко, если порвется.
— Ты хочешь меня поцеловать?
— Всему свое время. Сначала я собираюсь тебя раздеть. Расстегнуть пуговицу за пуговицей. Я должен поберечь твое платье. Оно слишком прекрасно.
— Прекрасно для чего?
— Для сцены, в которой девушка приходит к тому, кого любит.
Такое замечательное платье, такое строгое, с таким декольте! Бедный простак, у него не было выбора!
Вечером того дня, когда Фредди впервые подняла в небо свой белоснежный «Райдер», она легла спать необычно рано. Мак сидел за кухонным столом. Перед ним лежал листок почтовой бумаги. Он только что закончил читать газету и с отвращением кинул ее на пол. Ему приходилось состязаться в небе с бесстрашными и коварными германскими пилотами столько раз, что он уже сомневался, отступят ли они когда-нибудь. Последние двадцать лет казались затянувшимся трудным перемирием, а Мюнхен еще одной выигранной ими битвой.
Где они атакуют в следующий раз? И когда это случится? Их поступь ускорялась начиная с 1933 года, когда он впервые услышал звук приближающихся пушек. Теперь, после принесенных в жертву Судет, вопрос стоял уже так: не «если», а «когда». Любой человек, думал он, наблюдающий с воздуха, насколько условны все границы и как трудно их распознать сверху, понимает, что изоляционизм не продержится долго. Год? Может, меньше?
Новость из Мюнхена еще больше утвердила его в решении, принятом им вчера, когда Фредди сказала, что он мог бы стать хорошим отцом. Ее слова послужили ему предостережением, помогли преодолеть мучительные колебания и преступить черту, на что он, презирая себя, никак не отваживался уже несколько недель. Фредди пока не беременна. Он знал это. Пока этого нет, но, так же, как начало следующей войны, это лишь вопрос времени. Взяв ручку, он начал писать, тщательно взвешивая каждое слово и стараясь выразить самое главное.
Дорогая Фредди,
я должен тебя оставить. Это единственный выход для нас. Я знаю, ты мечтаешь о замужестве и ты понимаешь, что если бы ты забеременела, я бы женился на тебе. Поэтому я ухожу, чтобы ты могла жить так, как надо. Ты еще не начала жить по-настоящему. Я не хочу подрезать тебе крылья.
Ты знаешь, как я отношусь к браку с тобой. Я и так вел себя нечестно по отношению к тебе и больше не хочу обманывать тебя. Я уже много раз пытался сказать это и буду повторять снова и снова, но это ничего не даст. Ты все равно не поверишь, что я действительно так думаю. Ты не оставишь меня, пока я не уйду сам. Все, что у меня есть, твое: дом, самолеты, мой бизнес. Делай с этим, что хочешь.
Единственное, о чем никогда не думай, это о том, что я недостаточно любил тебя. Будь только я моложе — я бы женился на тебе хоть завтра, я бы женился на тебе давным-давно. Я отпускаю тебя лишь потому, что слишком тебя люблю. Ты не можешь связывать со мной свое будущее, любимая моя девочка.
Мак
* * *
Прочитав письмо, он отложил ручку в сторону, взял листок, сложил его пополам и вывел ее имя. Потом прижал листок кувшином с полевыми цветами, который она всегда держала на столе, и пошел к шкафу — взять сумку с вещами. Он упаковал ее, пока Фредди летала. Если бы был другой выход, подумал Мак, он бы нашел его. Но другого выхода нет. Она оправится от этого удара. Он — нет.
