ревзода чиста с незапамятных времен до сегодняшнего дня.
И пока Первый ревзод думал о своем, рассеянно слушая предложения остальных ревзодов, горы вспыхнули неожиданно тысячами костров и факелов, посыпалась горохом на город сухая дробь воинственных барабанов, и донеслись до ушей ревзодов призывные боевые кличи. И показалось Первому ревзоду, что повис над городом, вытягивая кишки, широко вибрирующий вой бешеного мадрантовсго пса.
И когда мадрант из своего окна увидел, что огни пришли в движение и поплыли вниз по направлению к городу, с каждой минутой делая, ночь все светлее, он понял, что воля и власть мадранта, его суровые указы и великодушные одаривания, топоры Басстио и зубы священных куймонов, наконец, безграничная любовь и преданность ему горожан оказались слабее двух десятков слов, рожденных свободным Ферруго, и почти звериный крик, выражавший и радость, и ненависть одновременно, вырывался из его груди…»
На этом месте вошел Алеко Никитич и протянул Рапсоду Мургабовичу по всем правилам оформленное требование. Рапсод Мургабович спрятал требование в карман, встал с кресла и, указав на рукопись, спросил мрачно:
— Напечатаешь?
— Пока все идет к тому, — ответил Алеко Никитич.
— Руки не подам! — сказал Рапсод Мургабович. — Прокляну!.. Детям накажу! Внукам!.. Вечным врагом будешь.
Алеко Никитич опешил:
— Что с тобой, Рапсод?
— Клянусь мамой! — кричал Рапсод Мургабович, делаясь красным. — Плевать в твою сторону буду!.. Застрелюсь!.. В тюрьму сяду, а позора не потерплю!.. Ты мой друг! Я твой друг!.. Тебе икра нужна — бери икру! Рыба красная нужна — бери рыбу! Апельсины — апельсины бери! Рапсод другу никогда не откажет! Рапсод, напиши эсце — Рапсод ночей не спит, с ума сходит — эсце пишет! Рапсод понимает: один раз живем, друзьям помогать надо!.. Я к тебе за помощью не обращался! Мне твоя помощь не нужна! Я гордый. Я могу весь твой журнал купить и туалетной бумагой обмотать! И я не обеднею!.. Но когда Рапсоду на ногу наступают, в Рапсоде зверь просыпается!..
— Рапсод, дорогой, да что, наконец, происходит? — не понимает Алеко Никитич.
— Не понимаешь, да?
— Не понимаю.
— Вот так и знай! Напечатаешь — имя Рапсода забудешь!
— Ты освежись, дорогой, — говорит Алеко Никитич и кладет руку на плечо Рапсоду Мургабовичу, — и потом спокойно все объяснишь… Главное, чтоб с банкетом все было нормально…
Рапсод Мургабович сбрасывает руку друга с плеча.
— Имя Рапсода забудешь! Так и знай! — выкрикивает Рапсод Мургабович и. пыхтя, выкатывается из кабинета.
…С-с-с… Все спятили… То ли перегрелись, то ли действительно от летающей тарелки, то ли это… Алеко Никитич опасливо косится на рукопись… Может, прав Индей Гордеевич?.. С-с-с… Сегодня утром Алеко Никитич все же решился. Он нашел в старой записной книжке телефон и позвонил. Он сразу узнал Симину мать и удивился столь моложаво звучавшему голосу. Алеко Никитич поздоровался и, откашлявшись, представился… После паузы он услышал: «Подонков попрошу больше не звонить…» Так и заявила… Дело, конечно, хозяйское, но уж кем-кем, а подонком Алеко Никитич никогда не был и таковым себя не считал… Просто все спятили… С-с-с…
XVI
Господин Бедейкер с супругой и сопровождающей его свитой, официально именуемой «делегацией из австралийского города-побратима Фанберры», прибыл в Мухославск в пятницу в одиннадцать часов утра. Ритуал встречи был продуман и утвержден заранее. Алеко Никитич хотел, чтобы встреча в Мухославском аэропорту и дальнейшее следование кортежа по центральной улице транслировались по телевидению, но Н. Р. сообщил, что Москва этого не утвердила, ибо никакого политического значения приезд не должен иметь. Отменены были исполнение гимнов, почетный караул, ковровая дорожка от самолета до здания аэровокзала и эскорт мотоциклистов. Разрешены были краткие приветственные речи, тексты которых заготовили заранее, и упредительный «газик» мухославской ГАИ.
Встречать господина Бедейкера решено было всем коллективом. В помещении редакции по банкетно-хозяйственным делам остались только машинистка Ольга Владимировна, вахтерша Аня и жена Свища. Среди встречающих также были делегации спичечной фабрики и химкомбината. У всех в руках были флажки с гербом города Фанберры и цветные воздушные шарики. Как только самолет коснулся взлетно-посадочной полосы, объединенный духовой оркестр производственно-технических училищ № 2 и № 7 грянул припев английской солдатской песни «Типперери» и играл этот припев до тех пор, пока серебристый лайнер не подрулил к стоянке и официально встречающие лица не двинулись. Впереди медленно шагали Н. Р., Алеко Никитич с супругой и переводчица. Чуть сзади шествовали Индей Гордеевич, директора спичечной фабрики и химкомбината, Бестиев и Сверхщенский. Далее — все остальные. Идти до самолета предстояло метров пятьдесят, и встречающие переговаривались между собой, как водится в таких случаях, вполголоса. Но так как говорить было не о чем, то разговор шел о погоде.
— Повезло ему с погодой, — сказал Н. Р.
— Да уж, — откликнулся Алеко Никитич.
— А интересно, какая погода в Фанберре? — полюбопытствовала Глория.
— Там сейчас зима, — вставил сзади Индей Гордеевич.
— Погода, надо сказать, замечательная, — сказал Н. Р..
— Исключительная погода, — согласился Алеко Никитич.
В этот момент Индей Гордеевич с ужасом прошипел в спину Н. Р.:
— Хлеб-соль!
— Хлеб-соль где? — процедил Н. Р. Алеко Никитичу.
— Хлеб-соль! Хлеб-соль! — пронеслось среди встречающих.
Свищ стремглав бросился к зданию аэровокзала. Через минуту оттуда выбежала жена начальника аэропорта в расписном переднике, держа на вытянутых руках каравай и солонку из ресторана. Она успела как раз к тому времени, когда подали трап и дверца фюзеляжа открылась. Появившаяся стюардесса некоторое время пыталась кого-то не выпускать, но ее оттолкнули, и по трапу сбежали пятнадцать темномастных мужчин, кричавших что-то на своем языке и оживленно жестикулирующих.
Жена начальника аэропорта бросилась было к ним с хлебом-солью, но стюардесса закричала:
— Это не им! Они не делегация! Это свои! Привезли фрукты на рынок!..
Зато потом все было нормально. На трап ступил господин Бедейкер — огромный полный мужчина. Он приподнял свою ковбойскую шляпу и замахал свободной рукой. Встречающие в ответ тоже замахали руками и флажками. Жена начальника аэропорта с хлебом-солью уже стояла у трапа.
Бедейкер отломил кусок хлеба, обмакнул его в соль и жадно съел. Все ждали, пока он прожует. Бедейкер прожевал, проглотил, опять замахал руками и неожиданно отломил еще кусок.
— Их не кормили? — шепотом спросила Глория.
— Пусть ест, — буркнул Н. Р.
Наконец Бедейкер
