Разговор с сестрой Давыдова несколько успокоил. «Во всяком случае, – подумал он, – если со службы вытолкнут, дома кусок хлеба найдется».
А тут вскоре приехал брат Левушка. Прошедшую кампанию он вместе с поэтом Батюшковым служил адъютантом у Николая Николаевича Раевского. Был ранен в ноги, попал в плен к французам. И теперь еще передвигался на костылях.
Издевательство над любимым братом Левушку возмутило до глубины души.
– В армию не показывайся, пока не возвратят чина, – решительно посоветовал он. – Проси о продлении отпуска, а там видно будет…
– А продлят ли?
– Продлят. Время мирное. Наполеон под караулом. Войны как будто не предвидится…
Денис Васильевич так и поступил. Занялся пока приведением в порядок своих партизанских записей. А поближе к весне решил съездить в Денисовку. Надо же сестре помогать.
Как-то днем к нему неожиданно заехал Вяземский.
– Собирайся к Василию Львовичу. Приказано доставить тебя живым или мертвым.
– А что там такое?
– Получены стихи молодого Пушкина, которые привели, говорят, в восторг старика Державина…
– Любопытно! Стало быть, желает дядюшка Василий Львович лаврами племянника плешивую голову прикрыть!
– Похоже, что так. Но есть и другая новость… Жуковский объявился!
– Как? Откуда? Где же он?
– Прибыл вчера ночью из тульского своего поместья. Остановился у Василия Львовича.
– Ну, так едем скорей, едем!..
Василий Львович Пушкин жил на Старой Басманной, в большом одноэтажном деревянном доме. Просторный кабинет хозяина, недавно разграбленный французами, не блистал роскошью обстановки, зато на столе и на особых тумбочках стояло множество мраморных и бронзовых статуэток, а огромные старинные шкафы были набиты книгами и журналами.
Когда Вяземский с Давыдовым вошли в кабинет, там, кроме хозяина и Жуковского, никого еще не было. Давыдов, давно не видевший Василия Андреевича, душевно и радостно обнял его и, припомнив строки своего недоработанного и неотосланного послания к нему, произнес:
Жуковский, милый друг! Долг красен платежом:Я прочитал стихи, тобой мне посвященны;Теперь прочти мои, биваком окуренныИ спрысканны вином!Давно я не болтал ни с музой, ни с тобой,До стоп ли было мне?Но и в грозах войны, еще на поле бранном,Когда погас российский стан,Тебя приветствовал с огромнейшим стаканомКочующий в степах нахальный партизан!
Жуковский, добродушно улыбаясь, положил ему руку на плечо и заметил мягко:
– Ты не меняешься, милый Денис! Все такой же кочующий партизан!
– Нет, брат, начал приобретать невольную оседлость, – с легким вздохом отозвался Давыдов. – Да что обо мне говорить! Поведай, чем нас порадуешь, любимец муз?
– Покайся, отче, – подхватил шутливо Вяземский, – сколь много наготовил греховной ереси, сиречь литературной всячины?
– Да прочитал бы что-нибудь новенькое, – добавил Давыдов. – Ей-богу, соскучился по нежным звукам твоей лиры!
– Сегодня не могу, друзья, увольте, – сказал тихо Жуковский. – Сегодня другая лира здесь зазвучит… нежнейшая моей…
– Ты уже читал стихи Александра? – спросил Вяземский.
– Да. Читал и восхищался… Как пишет этот озорник! В пятнадцать лет! Непостижимо!
– Он с детских лет к стихам пристрастие питал, – вставил довольный похвалой племяннику Василий Львович. – Бывало, соберемся вслух почитать что-нибудь этакое… слишком вольное… А он тут же торчит! Станешь из комнаты высылать, обижается: «Чего вы меня прогоняете, дядюшка, я эти стихи давно знаю…»
Тем временем приглашенные любезным хозяином гости начали собираться. Василий Львович находился в приятельских отношениях со многими литераторами, большинство которых представляли весьма посредственные стихотворцы, такие, как Воейков, Гераков, Шаликов. Но сегодня помимо них послушать стихи молодого Пушкина явился даже известный баснописец Иван Иванович Дмитриев, бывший министр юстиции, важный старик во фраке с двумя звездами. Приехал и Николай Михайлович Карамзин, старинный друг Пушкиных, встреченный всеми особенно почтительно.
Василий Львович, усадив гостей, зачитал полученное им на днях из Петербурга письмо брата. Сообщал Сергей Львович о том, как на переводных экзаменах в лицее в присутствии Гавриила Романовича Державина читал сын Александр свои «Воспоминания в Царском Селе», как оживился, слушая их, старый бард, как обнял и благословил юношу.
Василий Львович, читая письмо, расчувствовался до слез и тут же от полноты душевной вознамерился было продекламировать гостям свои собственные стихи, сочиненные по этому случаю, но Иван Иванович Дмитриев, хорошо знавший страстишку хозяина к пиитическим упражнениям, решительно воспротивился:
– Ты нам голову не морочь, Василий Львович… На что звал, тем и корми! Мы твои напевы, слава богу, сколько лет безропотно слушаем! Нам стихи племянника давай, о коих почтенный Сергей Львович пишет.
– И пусть Жуковский их прочитает, – предложил Вяземский. – Родной-то дядя, да еще вольтерьянец, глядишь, заметит слабый стих да и пропустит, ну, а Жуковский не родня, богобоязнен, греха такого не возьмет на душу!
Шутка всех рассмешила. Предложение было принято. Василий Львович спорить не стал, вздохнул и, вытирая платком вспотевшее лицо, уселся в кресло.
Жуковский встал, откашлялся и, держа в руке листки со стихами, начал:
Навис покров угрюмой нощиНа своде дремлющих небес;В безмолвной тишине почили дол и рощи,В седом тумане дальний лес;Чуть слышится ручей, бегущий в сень дубравы,Чуть дышит ветерок, уснувший на листах,И тихая луна, как лебедь величавый.Плывет в сребристых облаках…
Стихи лились плавно, были выразительны, мелодичны. Чистый, приятного тембра, чуть-чуть взволнованный голос Жуковского как нельзя лучше подчеркивал их музыкальность.
В кабинете установилась глубокая тишина. Все сидели словно зачарованные.
А слова текли… Воспоминания о славном прошлом россиян, возникшие в прелестных аллеях царскосельского парка, сменились яркими картинами недавних битв с иноплеменной ратью.
… Дымится кровию земля:И селы мирные, и грады в мгле пылают.И небо заревом оделося вокруг…
Денис Васильевич чувствовал, как стихи все больше и больше берут за душу. Он наслаждался их звучностью, его поражали точность и ясность многих образных представлений. В то же время он явственно отмечал и следы подражательности, столь обычной для каждого молодого автора. Давал еще знать себя торжественный, напыщенный, слог державинских од. Может быть, это и прельстило старика Державина? Нет, юноша не пойдет его, державинским, путем. Слишком буйно, мощно прорывался наружу собственный, звонкий и жизнерадостный, голос молодого поэта.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
