Я пересказал Маргарите Николаевне эпизод из закулисной жизни Малого театра, описанный в воспоминаниях Леонидова… После спектакля публика шумно рукоплескала сыну и дочери Ольги Осиповны Садовской, игравшим главные роли, а Ольга Осиповна в одном выразительном восклицании излила мужу, Михаилу Прововичу, свое негодование:
– Тоже нашли кому хлопать…
Леонидов, комментируя этот эпизод, утверждал, что Садовская не могла преодолеть свою слабость – она-де завидовала даже родным детям.
Маргарита Николаевна решительно восстала против подобного толкования:
– Леонидов, должно быть, плохо знал Ольгу Осиповну и ничего в ней не понял. Я ни от кого в Малом театре не слыхала, чтобы Ольга Осиповна кому-нибудь позавидовала. Какая там зависть!.. Ты говоришь, Шаляпин назвал ее «архигениальнейшей»? Вот, вот, вот, совершенно верно! Эта архигениальнейшая актриса была не завистлива, а требовательна – к себе и ко всем. Ее, наверно, искренне возмутило, что публика выражает восторг таким бездарностям, как Пров и Елизавета. Она вообще была без иллюзий и насчет своих деток не заблуждалась.
Приверженность к Малому театру не мешала Маргарите Николаевне отзываться и на искусство «художественников»: на искусство Лилиной, которой она отводила первое место среди актрис Художественного театра, Книппер, Савицкой, Бутовой, Самаровой, Халютиной, на искусство Москвина и Артема, в таланте которого она видела сходство с дарованием Музиля, на искусство Станиславского и Качалова.
Перед Станиславским она преклонялась. Чаще называла его «Константин Сергеевич», и когда произносила его имя и отчество, то вся как-то светлела.
Станиславский пригласил ее на репетицию «Бориса Годунова» в Оперной студии его имени.
– Как Константин Сергеевич показывает! – после говорила она. – Это не менее гениально, чем его Доктор Штокман или Крутицкий из «На всякого…». А в этих ролях он был действительно гениален. Недаром мама, посмотрев «Штокмана», писала Средину, что «Алексеев играет как великий артист». Глядя на Константина Сергеевича в ту минуту, когда он показывает, и камни заиграют и запоют.
А вот книгу Станиславского «Работа актера над собой» она называла «пособием для бездарностей»:
– Талантливых людей, которые уверуют в учение Станиславского, она может погубить. Разве такая книга чему-нибудь научила бы мою маму, Ольгу Осиповну, Горева, Ленского, Музиля?.. Да они бы ее и читать не стали.
Тут Маргарита Николаевна расходилась с Николаем Васильевичем. Николай Васильевич прочел книгу Станиславского глазами психиатра и назвал Станиславского великим психологом, великим знатоком души человеческой. Вообще о «Работе актера над собой» я слышал самые разноречивые толки. Дживелегов, когда ему нужно было пояснить, что это, мол, сущая белиберда, говорил:
– Ну, это вроде системы Станиславского!
А мейерхольдовец Ильинский, прошедший сквозь все «биомеханики», признавался мне, и не раз, как много дало ему учение Станиславского.
– Так, как публика любит Качалова, она любила только мою мать, – придя с качаловского концерта, сказала Маргарита Николаевна.
Многократно возвращаясь к теме «Качалов-человек», она утверждала – и подкрепляла свои утверждения примерами, – что такую отзывчивость, как у Василия Ивановича, она вообще редко встречала, а уж среди актеров – в особенности; что хотя Василий Иванович смолоду не гнушался, да не гнушается и теперь, земными радостями и утехами, в сущности, он самый настоящий христианский подвижник.
На день 70-летия Станиславского и 50-летия его творческой деятельности (14 января 1933 г.) Качалов откликнулся в печати стихотворением в прозе. Я пересказал Маргарите Николаевне то место, где Качалов цитирует «Облако в штанах» Маяковского, относя его слова к Станиславскому:
У меня в душе ни одного седого волоса!
Маргарита Николаевна улыбнулась:
– Вот ведь Качалов – всегда как-то по-особенному скажет или применит слова кого-нибудь другого. И на похоронах моей матери самая оригинальная по мысли была речь Качалова. Ты читал в газетах его речь? Он говорил, что сейчас Ермолова играет, может быть, самую великую из предназначенных для нее ролей: ей пришли поклониться представители самых разных театральных течений, сегодня она всех нас сплотила.
Однажды за утренним чаем:
– Какое хамье – молодежь Художественного театра!
– Это вы о ком, Маргарита Николаевна?
– Да вот хотя бы Ливанов… Такое хамье, такое хулиганье, именно хулиганье!.. Вчера, когда ты был на лекциях, я ходила к Качаловым. И Ливанов туда явился. Не понимаю, как Качаловы могут принимать его у себя и сажать за стол – ведь он сейчас же ноги на стол!..
А спустя некоторое время, побывав в Художественном театре на «Страхе» Афиногенова:
– Ах, до чего талантлив Ливанов, до чего талантлив! Из молодых он лучше всех в «Страхе». Азиат: глаза, как у тигра, кошачьи ухватки… Его просто забыть нельзя… Должно быть, он самый талантливый из молодежи Художественного театра… Нет, вот еще Хмелев… Какой он весь подлинный в Алексее Турбине! Этот скорбный, ушедший в себя взгляд!.. Я таких белых офицеров из интеллигентных семей видела как раз в Киеве… Но где же Хмелев-то их видел?.. Вот что значит дар Божий: чего не могло уловить зрение, то подсказывает сверхчутье. А как хорош в «Днях Турбиных» Прудкин! Вот именно с таким «адъютантом его светлости», какого он играет, я была знакома в Киеве.
О Марии Федоровне Андреевой:
– Таланта там не было никакого. Она была очень красива на сцене, на редкость красива – и только.
Из молодых «художественниц» Маргарита Николаевна отличала Соколову. Она была очарована ее игрой в «Днях Турбиных» и в «Елизавете Петровне» Смолина. О «Днях Турбиных» она говорила, что, когда их смотришь, кажется, что воскресли лучшие времена Художественного театра, что в спектакле все прекрасно и что она готова лишний раз пойти на «Турбиных» хотя бы для того, чтобы послушать, как оркестр играет за сценой «Яблочко». Терпеть не могла Маргарита Николаевна Еланскую, особенно в «Грозе» и в «Горячем сердце» Островского и в «У врат царства» Гамсуна, находила ее игру фальшивой от первой до последней ноты, а, посмотрев «Воскресение», развела руками:
– Что такое с Еланской? Потрясающая, толстовская Катюша!
– Что ж ты не посмотришь» Воскресение»? – укоряла она меня. – Там плох Нехлюдов-Ершов. Ему просто повезло. Качалов часто болеет, а у Ершова – внушительная фигура, уменье держать себя на сцене. Вот он и стал дублером Качалова – и выдвинулся. Нехлюдов, он никакой, но тут нужно войти и в его положение: его заставляют изобразить то, о чем читает Качалов, да еще как читает!.. Но вообще «Воскресение» – отличный спектакль. Сцены в суде, в тюрьме… Все так ярко, правда во… Слабы революционеры, но тут уж Толстой виноват. И Еланская хороша – вот что самое поразительное! «Воскресение» ты посмотри непременно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
