Читаем без скачивания Парижский Эрос - Жюль Ромэн

Она получила второе письмо, опять отправилась к маклеру. Он опять стал жаловаться и на этот раз говорил если не яснее, то, по крайней мере, подробнее. Но подробности эти он вплетал в бессвязные и небрежные фразы, которые Жермэна, несведущая и запуганная, не решалась к себе относить. Он заявил, что «клиенты не платят ему любезностью за любезность», что единственное его желание оказывать услуги, но что его поставщики — народ несговорчивый. Потом взял карандаш и сделал подсчет на клочке бумаги. Из него вытекало, что нормально Жермэне полагалось бы внести задаток в две тысячи франков по последней сделке. Риккобони вынужден был попросить у нее добавочно полторы тысячи. Он ждал, подняв карандаш, словно она сейчас достанет эти деньги из сумочки. Перед затруднениями такого рода Жермэна теряла хладнокровие. Она предложила маклеру продать столько тысяч кило, сколько нужно было, чтобы оставить ее в покое. Он щелкнул несколько раз языком в знак досады и сожаления.

— Отчего вам не попросить эти полторы тысячи франков у г-на Гюро? Что для него значит такая сумма?

Никогда еще Риккобони не произносил имени Гюро. Для Жермэны это было пыткой.

— Да нет же, сударь, нет. Это невозможно.

Риккобони стал настаивать без всякого такта.

— Повторяю, сударь, это невозможно. Он не в курсе моих сделок с вами. Я не хочу, чтобы он знал про них.

Она почти сразу же раскаялась в этих словах. Поторопилась сказать:

— Но что же мне мешает перепродать пять или шесть тысяч кило? Даже восемь? Я ничего не потеряю.

На лице у него появилась та улыбка соболезнования, тайну которой знают южане, когда затевают плутню. Он сослался, в неясных намеках, на неустойчивость рынка, преобладание предложения над спросом, крайне неподходящий момент для ликвидации этих восьми тысяч кило. Так как она пыталась в этом разобраться и, может быть, заспорить, то он напустил на себя раздраженный вид, с каким врач слушает рассуждения больного.

Она вернулась домой с убеждением, что непременно должна раздобыть полторы тысячи франков. Не запретила себе обдумывать любые способы. Занять деньги у приятельницы? Но ни одна из тех двух или трех, с которыми она была близка, не располагала такой суммой. Обратиться к Марки? Он, пожалуй, не отказал бы. Но легко было предвидеть, какой бы он потребовал компенсации. Перед этой мыслью Жермэна отшатнулась, не столько потому, что она была верна Гюро или чувствовала к Марки физическое отвращение, сколько из гордости и страха за свою независимость.

После всех этих блужданий она решила, что все-таки самый простой исход — обратиться к Гюро. Она ему не очень солгала, сказав, что одна из ее лучших подруг находится в большом затруднении и что ей, Жермэне, хотелось бы выручить ее. Полторы тысячи франков будут скоро возвращены. (На этот счет у Жермэны не было никаких сомнений. Перепродажа двадцати восьми тысяч кило была не за горами и должна была снабдить ее крупными деньгами.)

Гюро слушал ее в сильном смущении. Он в это время как раз упрекал себя в том, что еще не посвятил Жермэну в стоические решения, которые принял в ночь бессонницы. Теперь представился для этого случай. Но случай плохой. Он тоже подумал, что умнее всего будет как можно меньше удалиться от истины. Уже раньше он рассказал Жермэне о преобразовании газеты, о весьма значительной роли, которую ему предстояло в ней играть; о политических выгодах, которых он от этой роли ждал; но ни словом не обмолвился о своем договоре с Саммеко. К этой теме он теперь вернулся.

— Ты ведь понимаешь, что такое расширение газеты неосуществимо без крупных затрат; и что не всегда легко проверить источник денег, когда речь идет о газете.

Она вспомнила слова Жака Авойе. Сказала:

— Может быть, это нефтепромышленники приступили к исполнению своего плана?

Он выдержал взгляд Жермэны.

— Признаться… У меня есть основания опасаться этого. Или, вернее, я думаю, что Жак Авойе нарочно драматизировал положение вещей. Акции газеты, по-видимому, попали в их руки, отчасти, случайно. Они попытались этим воспользоваться. Прежде всего, чтобы меня запугать. Пусть так. Но это им не удалось… Затем они решили эксплуатировать предприятие ради него самого. И поскольку оно теперь представляет собою известную, пусть и небольшую ценность в их портфеле, они предпочитают, чтобы ценность эта возрастала, а не подвергалась риску… Вот и все. Впрочем, они не показываются на поверхности. И направление газеты, как мне кажется, интересует их мало. Если меня просят принять в ней большее участие, то просто потому, что при новой постановке дела не считают Трелара способным справиться с ним единолично. Никаких других загадок нет в их плане. Он прибавил:

— Очень мне неприятно то, что эта сделка, совершенно случайная с их стороны и весьма заурядная сама по себе, подозрительна в смысле совпадения с моим вмешательством, тоже случайным, в нефтяные дела…

— О, я всегда думала, что твой молодой чиновник подстроил тебе ловушку за чей-то счет…

— Да нет же, нет!.. Во всяком случае, трудно будет кому-нибудь утверждать, что я дал себя соблазнить. Ведь моя угроза запросом возымела то действие, какого я желал: новый акциз, ударивший по нефтепромышленникам. Кайо ввел его именно по этой причине… И я уверен, кстати сказать, что это только усилило уважение ко мне нефтепромышленников и страх передо мною.

Говоря это, он чувствовал себя почти совершенно искренним. Прежде всего, он повиновался свойственному нам стремлению рисовать прошлое в самом для нас удобном свете, (помогающем нам не презирать себя, сохранять вкус к жизни и веру в себя; а отношение человека к самому себе остается для него важнейшим из всех его отношений). Далее, политический деятель так привык заламывать цену и громко кричать, чтобы добиться малого, что предложенный министром акциз мог показаться более чем почтенным результатом энергично проведенной кампании. Все остальное тоже можно было отстаивать без труда. Гюро даже не был раздосадован тем, что Жермэна вынудила его все это сказать. Истина во многих отношениях представляет собою словесный продукт. Едва лишь какая-либо система фактов очень усложняется (что поминутно случается в человеческой деятельности), нет формулы, способной верно передать ее. Все зависит тогда от тезисов. А поэтому первый же тезис, который не валится с ног, служит выражением истины и остается ее общепринятой версией, пока ему не противопоставляется другой тезис, более связный и правдоподобный. Гюро в своем объяснении установил относительно недавнего своего прошлого тезис, не слишком противоречивший фактам, так что можно было им удовольствоваться. (Не будем ждать от делового человека той добросовестности мышления, которая изводит, например, Жалээа.) Отныне такова была «историческая» истина; даже в глазах Гюро. Едва ли она могла натолкнуться на возражения, так как одному «историку» для опровержения тезиса другого историка нужно знать факты, по меньшей мере, не хуже этого последнего. Но кто же по данному вопросу знал факты лучше, чем Гюро? Саммеко, быть может. Но Саммеко был «историком» того же лагеря. Его тезис, если бы Саммеко пришлось когда-нибудь его формулировать, во многом подтвердил бы тезис Гюро. Это был бы тезис «той же школы». Он продолжал:

— Тем не менее, для меня отсюда вытекают известные моральные обязательства, которые должна понять такая умница и культурная женщина, как ты, дорогая. Я, кажется, могу сказать, что всегда был педантично опрятен в денежном отношении. Ты можешь это засвидетельствовать. Мне надо быть теперь выше подозрений, как еще никогда. Моя связь с тобою всем известна. Я не только ее не стыжусь, но ею горжусь. Но ты понимаешь опасность. Людям, стремящимся меня погубить, было бы так легко сблизить факты: я продался нефтепромышленникам, чтобы оплатить роскошества моей любовницы; и деньги, текущие у нее сквозь пальцы, поступают непосредственно из кассы синдиката.

— Но, милый мой, знаешь ли ты, сколько я от тебя получила за этот месяц?

— Не знаю. — Впрочем, да, я уверен, что очень мало.

— Триста франков! Включая счет, по которому ты заплатил.

— Ну, представь же себе, что я чуть было не попросил тебя даже от этого отказаться, хотя бы временно, чтобы клевете нельзя было уцепиться решительно ни за что. Пусть-ка у меня найдут другие статьи расхода… Но я согласен, что это была бы несколько ребяческая предусмотрительность. Ты могла бы усмотреть в этом неделикатность по отношению к тебе. Не будем же об этом говорить. Но ты понимаешь, как неосторожно было бы с твоей стороны дать взаймы подруге полторы тысячи франков. Весь Париж говорил бы завтра, что ты не знаешь, куда деньги девать; что ты раздаешь их направо и налево… Это было бы для меня катастрофой.

Жермэна была достаточно умна, чтобы понять доводы, которые ей представил Гюро. Но она считала их несколько наивными, трусливыми. Для точной их оценки ей надо было бы уловить важнейшие из них: не предосторожность по отношению к среде, а потребность внутренней компенсации; стремление возместить моральное ослабление в одном пункте усилением стойкости в другом. Но она этого не улавливала и немного дулась на него.