С Эдмунда сняли доспехи, и Гай вынес его из крепости. Город уже опустел — его жители бежали по равнинам, горестно крича; они хорошо знали, какая участь их ждет, как только последнее сопротивление в замке будет сломлено.
В лагере Дюрана оставались лишь лекари, священники и погонщики вьючных животных. Гай осторожно уложил Эдмунда на траву, и Магдален с ребенком вновь села возле мужа, вслушиваясь в его дыхание, следя за его состоянием. Паж побежал было за лекарем, но Гай остановил его:
— Сперва позови священника, Раймонд.
— Он еще дышит, — произнесла Магдален.
Глаза Эдмунда приоткрылись, и в течение минуты он пытался что-то сказать, пока кровь ключом била из его раны.
— Я люблю тебя, — проговорил он еле слышно.
— Я знаю, — Магдален сжала его руку. — И я любила тебя… насколько могла. Прости, что я ни на что больше, кроме любви, не была способна.
Глаза Эдмунда теперь отыскивали Гая.
— Это правильно, — прошептал он. — Все правильно. И теперь вы принадлежите друг другу.
Голова Эдмунда откинулась назад, словно жизнь ушла из него с этими последними словами.
Священник был уже рядом и бормотал молитву, прося Бога об отпущении грехов. Магдален держала голову Эдмунда, и по щекам ее струились горячие слезы. Потом она ощутила, как дух Эдмунда навсегда покидает их, и посмотрела на Гая — глаза его тоже блестели от слез. Сложив руки Эдмунда на груди, поцеловала его холодный лоб.
— Мир праху его — отзвучали последние слова молитвы. Магдален взяла на руки Аврору, заснувшую в траве, но все еще всхлипывающую после увиденного и пережитого за утро, и, не говоря ни слова, побрела куда глаза глядят.
18
Из крепости по-прежнему доносился лязг стали, вопли раненых, крики ярости и торжества. Небо над Каркассоном почернело от дыма. Похоронили Эдмунда в тополиной роще. Оставшиеся в живых, они уже не могли ничего сделать для Эдмунда, кроме как прочитать молитву «За упокой», стоя на коленях, а потом, завернув в его штандарт, погребли со всеми почестями, положенными столь знатному рыцарю и доблестному воину.
Ближе к вечеру штандарт де Боргаров слетел вниз с донжона, и люди де Бресса и де Жерве начали стягиваться в лагерь разбойников, оставляя тем в добычу город и замок, которых ждала та же участь, что и Бресс. Не должно было остаться ни малейшего свидетельства того, что вассал герцога Ланкастерского внезапно и дерзко напал на замок, владельцы которого находились под покровительством французского короля, ведь перемирие продолжало действовать. Все должны были думать, что Каркассонскую крепость взяли штурмом разбойники из воинства Дюрана, а цель у тех одна — насилие и грабеж. Выходка неожиданная по своей дерзости, но нельзя сказать, чтобы из ряда вон выходящая. Люди, вроде Дюрана, никогда не искали сколько-нибудь убедительных поводов для нападения на очередной город и замок, будто совершенно страшились загробных мук. Видимо, они предпочитали немедленное удовлетворение прихотей тела покою в жизни иной. Да и не осталось больше никого, кто мог бы поведать быль о похищенной женщине и ее ребенке, об их вызволении. Замкнулся кровавый круг, та цепочка страшных и горестных событий, начало которым положило рождение этой самой женщины.
Итак, люди де Бресса и де Жерве, которых с самого начала тяготило вынужденное союзничество с бандитами Дюрана, собрались вокруг стяга с изображением дракона и, как только солнце скрылось за вершинами гор, двинулись на север.
С наступлением ночи они были уже в десяти милях от Каркассона. Они разбили палатки на берегу маленькой речки, притока Гароны, недалеко от какой-то деревушки. Крестьяне были страшно перепуганы, когда через деревню проскакал отряд уставших воинов с лицами, почерневшими от копоти, в одежде, забрызганной кровью, с ранеными в обозе. Но отряд молча проехал через деревню и остановился на пустоши, не потравив ни пастбищ, ни хлебного поля.
Всю дорогу Магдален ехала с Гаем, но кроме отдельных отрывистых фраз, они не сказали друг другу ни слова. Смерть Эдмунда как будто провела между ними непреодолимую черту. С этой смертью нельзя было примириться, ее нельзя было принять.
Вместе с Магдален из крепости были вывезены ее сундуки, так что после остановки она смогла переодеться и заняться Авророй. Ребенок, казалось, уже успел забыть ужасы пережитого дня, успокоился, снова оказавшись в материнских руках, и тряска дороги убаюкивала его точно так же, как во время долгой поездки из Бресса в Каркассон.
Маленькая палатка Магдален была разбита подле другой, большой палатки, над которой развевался дракон де Жерве. Покормив и искупав младенца, Магдален вместе с девочкой пошла в соседний шатер, освещенный изнутри факелами. Гай был один, он сидел за походным столиком рядом с палаткой с кубком вина в руке, и мысли его витали где-то далеко. На появление Магдален он не отреагировал. А она никак не могла решиться сесть рядом, пока он сам ее не пригласит. Но Аврора вдруг радостно завизжала: светлячок вспыхнул перед самым ее носиком.
Гай поднял глаза и устало улыбнулся ребенку.
— Дай мне ее, — он взял Аврору на руки и усадил на колени. Та заворковала, пухлыми пальчиками дотрагиваясь до дракона, вышитого на камзоле отца.
— Как ты выросла, девочка моя, — сказал он, нагибаясь для поцелуя; Аврора немедленно уцепилась в его волосы и залилась смехом.
Магдален села рядом на низенькую скамеечку.
— Можно мне выпить вина?
Он молча пододвинул ей чашу с вином, а сам начал щекотать живот девчушки, и та, откинувшись на его руку, смеялась и отбивалась.
Магдален отпила из чаши и сказала:
— Что мы теперь будем делать?
— Вернемся в Бресс, — ответил он. — Необходимо убедиться, что замок и земли после нападения Дюрана по-прежнему числятся за Ланкастерами. Гарнизон наверняка вернулся в замок, но я хочу увидеть это собственными глазами. Опустевшее гнездо — лакомый кусок для стервятников.
Магдален помолчала. Она-то ведь не это имела в виду.
— Оливье с моим посланием к герцогу уже выехал в Лондон, — продолжал Гай. — В одиночку он может проделывать по сто миль в день. Даже если накинуть несколько дней на непредвиденные задержки, например, с кораблем в Кале, то при попутном ветре он доберется до Саутхемптона в течение трех недель.
— Все правильно, — сказала Магдален. Она была в затруднении, не вполне понимая, что с Гаем; ясно было только то, что он явно сторонился ее.
К ним неслышно подошел по траве Тео.
— Ужинать будете, милорд? Все готово.
— Я поужинаю один, — сказал Гай. — Можешь принести мне сюда.
