Читаем без скачивания Квест - Борис Акунин

Это, несомненно, была шайка мародёров, вернувшихся в город, как только начал утихать пожар. Опасности для Фондорина они не представляли, ибо обнаружить его убежище никак не могли. Пограбят и уйдут, чёрт с ними.

Он затворил оконце и вернулся к работе.

Прошло ещё сколько-то времени (час или два – не больше, потому что третья фаза очистки ещё не закончилась), и профессор вновь был вынужден оторваться от работы.

Ему опять мешали посторонние звуки, очень настырные и, что особенно неприятно, раздававшиеся где-то близко. Грохот, крики, громкие разговоры. Самсон попробовал игнорировать помеху, но сосредоточиться на деле было невозможно. Тогда он вздохнул и стал прислушиваться.

Шум нёсся из каминной, то есть профессора отделяла от буянов лишь стена с потайной дверью.

Чтоб понять, скоро ль закончится безобразие, он подошёл к смотровому отверстию. Оно было вырезано в зеркале, укреплённом над камином. Графиня Мари-Гри требовала, чтоб всякий раз, прежде чем покинуть секретную лабораторию, профессор проверял, нет ли снаружи кого-нибудь из слуг.

Сердито пыхтя, Самсон прижался лбом к стеклу.

Картина, которую он увидел, раздосадовала его ещё пуще. Похоже, что шайка решила обосноваться в пустующем дворце надолго, а в каминной пожелал разместиться главарь со своею подружкой. Сей Луи-Лодовико-Людвиг разглядывал добычу, которую товарищи сносили сюда со всего дома, и сортировал её в зависимости от ценности: серебро в один угол, меха в другой, драгоценную посуду в третий. Брюнетка принимала в разборе самое заинтересованное участие. Все называли её La Persienne,[162] однако, судя по говору, она была не персиянкой, а самой настоящей парижанкой. Своего предводителя дезертиры звали «капитаном» и слушались беспрекословно.

– Шикарное здесь местечко, – сказал Капитан, когда кроме него и красотки в комнате никого не было. – Лучше не бывает.

– Ах, Ло, – жеманно отозвалась брюнетка. – Ты ещё не видал нашего дворца на rue de Basmannaya! Он принадлежит принцам Гагариным, это первейшая фамилия империи! Какой я там имела успех, если б ты видел! Во время Maslénnitza – это русский mardi gras – зал рукоплескал моим куплетам целых десять минут!

По этим словам Фондорин догадался, что прелестница, верно, прежде состояла во французской труппе мадам Бюрсей, последнее время выступавшей в гагаринском дворце. Догадку подтверждала и внешность: подведённые брови, игривый взгляд, сочная мушка на щеке. Бальное платье, очевидно, было прихвачено из какого-нибудь барского дома.

Бравый гусар оборвал сладостные воспоминания своей подруги:

– Дура! Плевать мне на роскошь. Здесь довольно места, всего одна дверь, из крепкого дуба, и на ней два засова, снаружи и изнутри. Мы перевезём сюда всё, что добыли. Ты будешь находиться здесь безотлучно. А с той стороны, когда меня нет, будут по очереди дежурить Джузеппе и кривой Шульц. Джузеппе мне кузен, а Шульц слишком туп. Их можно опасаться меньше, чем остальных.

В течение дня грохот всё не смолкал. Грабители привезли откуда-то несколько повозок, гружённых ящиками, коробками, тюками, и перетащили всё добро в каминную. Вечером банда устроила гулянку в столовой, что располагалась в сопредельной зале. Это дало Фондорину некоторую передышку, ибо звуки несколько отдалились. Профессор смог благополучно завершить третью фазу очистки и приступить к четвёртой, но глубокой ночью мука началась сызнова.

Капитан и Ля-Персьенн вернулись с пира к себе, заперлись и начали предаваться распущенности, да так громогласно, что работать под этот кошачий концерт стало невозможно. Профессор даже позволил себе заглянуть через зеркало – что это они там вытворяют. Был потрясён. Ну и дикость, ну и скотство! Какое счастье, что любовный напиток избавляет просвещённую чету Фондориных от воспоминаний о низменной стороне супружества!

В конце концов, он заткнул уши ватой, только тем и спасся. Ничего не поделаешь, к утомительному соседству следовало привыкать. Эти вандалы обосновались надолго.

Лишь ранним утром Самсон Данилович мог наслаждаться тишиной и покоем. В прочее время суток то и дело хлопала дверь, шайка крикливо решала свои разбойничьи дела, а оставаясь вдвоём, Капитан и Персиянка либо шумно совокуплялись, либо столь же неистово бранились.

Правда, днём смуглый красавец и его банда отправлялись рыскать по уцелевшим кварталам города в поисках новой добычи. Актёрка оставалась в зале одна, сторожить сокровища. Но, видно, главарь и ей не очень-то доверял. Как понял профессор, снаружи постоянно стоял караульный, а дверь была заперта на два засова: часовой не мог войти, а женщина не могла выйти.

Казалось бы, отдохни, помолчи – в одиночестве-то. Как бы не так! Проклятая Персиянка и минуты не могла усидеть на месте. Она часами рылась в сундуках с добычей, перебирая узорчатые ткани и звеня металлом, примеряла наряды, да всё не втихомолку, а с громкими песнями и даже танцами. Вскоре Фондорин уже знал наизусть весь её репертуар. Особенно мерзавка полюбила каминное зеркало. Она подолгу торчала перед ним, надевая и снимая бессчётные ожерелья, золотые цепи и меховые боа. Однажды профессор, в совершенном изнеможении, застыл перед кокоткой, отделённый от неё всего несколькими дюймами, и долго с ненавистью разглядывал её глупую смазливую физиономию. Киру бы сюда. Она бы эту субретку давно прикончила и в камине сожгла, думал он, в сотый раз слушая песенку о бедняжке Жужу и драгуне из Анжу.

В тот самый день, когда изнемогший Самсон так ненавидел певунью-Персиянку, случилось ужасное событие, словно бы накликанное чудовищной (хоть и фигуральной) мыслью о камине.

Верней, это произошло уже ночью. У профессора как раз началась самая работа – скоты в соседней комнате, усладив свою похоть, наконец уснули. Раствор модестина понемногу обретал должный вид. Ещё одна перегонка, и корректный, совершенно безопасный препарат будет готов.

Вдруг из-за стены грянул звериный рык, и сразу завопило несколько лужёных глоток. Невыносимо высокий женский визг присоединился к этому сатанинскому хору. Как ошпаренный, чуть не опрокинув реторту, Фондорин бросился к своему наблюдательному пункту.

В зале не горели свечи, но пылал камин, поэтому ни одна подробность ужасного зрелища не скрылась от взгляда профессора. Начало сцены он упустил, однако ход событий восстанавливался без труда.

Один из участников банды, бородатый мужчина в собольей накидке с обрезанными рукавами (Самсон видал его и раньше), как-то сумел отодвинуть запертый засов и прокрался в комнату. Должно быть, рассчитывал стащить что-нибудь из сундуков, пока главарь спит. Однако сон у Капитана оказался чуток. Когда Фондорин припал к окошку, беглый гусар уже повалил бородатого на пол и с размаху молотил его кулаками. А раздетая Персиянка прыгала вокруг и визжала: «Дай ему! Дай!»

Через минуту в залу сбежалась вся банда.

– Смотрите на эту свинью, которая хотела обворовать собственных товарищей, – сказал им Капитан, наступив ногой на бесчувственное тело. – Знаете, как поступают со свиньями? Их жарят!

С этими словами он схватил несчастного под мышки, протащил по полу и кинул прямо в горящий огонь. От боли тот очнулся, заорал и попробовал выбраться из камина, но главарь швырнул его обратно.

Запах горелого мяса и палёного волоса, проникший через щель, был ужасен – Самсона затошнило.

– Перестань! Довольно!

Это крикнула Ля-Персьенн, и за это профессор готов был простить ей всех Жужу вкупе с драгунами из Анжу. Всё-таки женщины – лучшая часть человеческого рода!

– Вся комната провоняет! Как потом спать? – недовольно продолжила представительница милосердного пола. – Прикончи его, да выкинь в окно.

Так гусар и сделал. Добил бедолагу, ударом каблука проломив ему череп, а до окна труп донесли подручные.

Напоследок предводитель произнёс маленькую речь:

– Вся добыча у нас общая. Делить будем перед тем, как разойдёмся. Каждый в том клялся. Кто нарушит клятву, тому что?

– Смерть… – нестройно ответили разбойники и пошли спать.

Капитан с актрисой пару минут спустя уже мирно сопели, будто ничего особенного не произошло.

А профессор долго ещё не мог вернуться к работе и сотрясался от нервической дрожи.

На каком низком уровне развития пребывает пока человечество! Сколь недалеко отдалились мы от первобытной пещеры! Ежели в нашем существовании есть высший смысл, как утверждает большинство мыслителей, то зачем рождается на свет девяносто девять процентов людей, духовно и нравственно ничем не отличных от скотов? Неужто лишь затем, чтобы произвести потомство, от которого когда-нибудь, быть может, через сто иль двести поколений явится новый Монтень или Декарт? Как это унизительно и грустно…

Ещё Фондорин думал, что положение, в котором он ныне пребывает, подобно миниатюрной модели всего мироздания. Освещённый огнями дворец, что со всех сторон окружён ночной чернотой погибшего города, это планета Земля, вращающаяся посредь безжизненного Космоса. Но и на этом островке жизни властвуют не Свет и Разум, а зверство и алчность. Однако ж есть и надежда. Она живёт в потаённом уголке и бережно раздувает слабый огонёк, который когда-нибудь озарит спасительным сиянием весь мир. А погаснет сей животворящий источник – и всё окончательно утонет во тьме.