Следуя за Фортюна, Катрин пересекла большой двор и начала подниматься по узкой лестнице без перил, ведущей на галереи, которые шли вдоль куртин и башен, повторяя их изгибы и углы, обреченные пылать во время штурма, стягивая крепость огненным поясом. Именно здесь ждал свою жену Арно. Стоя в полном вооружении у бойницы, он с мрачным видом вглядывался в долину, с которой постепенно сползал утренний туман, обнажая зеленеющие ложбины, ручьи, рыжие крыши домов с курящимся дымком, темно-красных быков, идущих по полю парами под одним ярмом.
Он был один и не шелохнулся, когда заскрипели доски под ногами конюшего и Катрин. Возможно, и ему тоже нужно было собраться с духом для схватки, напрячь все силы, чтобы одолеть собственную любовь.
Фортюна на цыпочках подошел к нему, шепнул что-то на ухо, и железная статуя медленно повернулась к Катрин. Маленький гасконец, поклонившись, исчез. Под поднятым забралом стального шлема Катрин увидела черные глаза мужа. Он смотрел на нее, не говоря ни слова. Призвав на помощь все свое мужество, она решилась нарушить это молчание, которое, казалось, могло длиться вечность, раздавив их обоих, и произнесла мягко:
— Ты звал меня? Я пришла…
Он не сдвинулся с места, поигрывая рукояткой длинного кинжала, украшенного его гербом. Катрин, не отрываясь, глядела на серебряного ястреба, расправившего крылья. Под лучами солнца черный панцирь Арно отсвечивал зловещими бликами. Вдруг Монсальви, решившись, поднял голову и взглянул прямо в лицо жене.
— Я послал за тобой, чтобы проститься!
Этих слов она не ожидала и невольно отшатнулась. Губы ее дрогнули.
— Проститься? Ты хочешь, чтобы я уехала?
Он слабо улыбнулся.
— Нет, Катрин. Ты должна остаться здесь. Это я уезжаю. И никогда не вернусь. Я хотел, чтобы ты знала…
— Уехать? Ты хочешь уехать? Она повторяла эти слова, как будто пыталась понять их смысл. Внезапно нахлынувшая усталость придавила ее, и, ища опоры, она ухватилась за стену. Постепенно ее рассудок, словно окутанный туманом, постигал суть этого странного заявления.
Уехать? — повторила она. — Но почему? И куда?
Отвернувшись от нее, он снова устремил взор на долину.
— Я еще сам не знаю, — промолвил он, пожав плечами, — возможно, в Прованс! Там море синее, как небо, и белые замки стоят среди изумительных цветов… может быть, там я найду покой.
— Если ты хочешь жить в Провансе, я поеду с тобой! Раз ты хочешь ехать, мы отправимся вместе. Я готова в путь хоть сейчас!
Вновь эта вымученная слабая улыбка. Он опустил голову, голос его звучал глухо.
— Я знаю, что делаю тебе больно, Катрин, но ты должна быть мужественной. Мы совершили ошибку, и нам следует ее исправить, пока не поздно. Я не возьму тебя с собой в Прованс. Со мной поедет Мари!
Катрин почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Она ошеломлен но глядела на Арно, который был похож на христианского мученика, брошенного на съедение диким зверям, но который повторил, глядя ей в лицо:
— Со мной поедет Мари! — Повторил холодным спокойным тоном, и было видно, что это обдуманное загодя решение.
— Мари? — прошептала Катрин. — С тобой поедет Мари? Но почему?
Ответ последовал незамедлительно и был оглушительным:
— Потому что я люблю ее.
Катрин, ошеломленная этим чудовищным признанием, безмолвно глядела на мужа, а тот глухо продолжал:
— Ты знаешь, люди часто совершают ошибки в любви. Мы с Мари вместе росли… и я всегда думал о ней как о маленькой девочке, подруге по играм. Твоя красота ослепила меня, я потерял голову… но когда мы приехали сюда, я увидел, что Мари сильно изменилась. Мы с ней одной крови, Катрин, и тебе нужно это понять. Мы с ней ровня.
Волна бешенства, поднявшись в душе молодой женщины, привела ее в чувство. Она слышала ужасные слова, которые молотом отдавались в голове. Но в них не было правды, не могло быть правды! И звучали они фальшиво! Она выпрямилась, сжав кулаки.
— Значит, ты ее любишь? Ты смеешь мне это говорить? Ты забыл, что связывает нас вот уже десять лет! Ты сошел с ума или сам не знаешь, что говоришь?! Однако ты ее любишь весьма странным образом, при помощи плети!
Он побледнел как смерть, и черты его лица еще больше заострились. Он сжимал губы так сильно, что рот превратился в узкую красную щель.
— Нашкодившую собаку бьют, но любить не перестают! Я уже сказал тебе, что мы одной крови! Она благодарна мне, ибо это наказание за ослушание. Я приказал ей оставить тебя в покое.
Катрин засмеялась; Она хохотала, не в силах остановиться, и этот сухой металлический смех был страшнее, чем неистовые рыдания.
— Стало быть, — произнесла она наконец, — попытка убить меня, задушить Мишеля — это всего лишь ослушание? Если это так, то вы в самом деле одной крови, ибо у вас нет сердца! Лишь пустота! Камни этой крепости, волки, воющие в лесах, добрее, чем вы! Ты хочешь уехать? В добрый путь, мессир! Уезжай! Наслаждайся новой любовью… А я вернусь к своей!
Никогда не сказала бы этого Катрин, даже под угрозой гибели, но как велико было желание ответить ударом на удар, нанести рану как можно глубже, что она не пощадила Арно и сразу же с горькой радостью убедилась, что попала в цель: Арно пошатнулся и ухватился рукой за стену.
— Что ты хочешь сказать? — прорычал он. — К какой еще своей любви?
— К той, которую я не умела ценить: любви герцога Филиппа. Я тоже уезжаю, Арно де Монсальви, я вернусь к себе, в Бургундию, я вновь обрету мои земли, замки, драгоценности…
— И репутацию погибшей женщины?
— Погибшей женщины? — Она коротко рассмеялась, и в этом смехе прозвучало бесконечное страдание. — «Погибшей»я буду чувствовать себя здесь. Неужели ты думаешь, что я хоть на секунду останусь в этом ветхом замке, чтобы в расцвете молодости и красоты глядеть с тоской на вольное небо, молиться возле твоей матери, уповая лишь на Бога, который, может быть, вернет мне мужа, если тот пресытится своей костлявой любовницей?! Нет! Если ты надеялся на это, то ошибся. Я уезжаю, месснр, я забираю с собой сына.
— Нет!
Арно выкрикнул это слово с такой яростью, что один из часовых, стоявший на галерее соседней башни, выставил вперед копье, оглядываясь в поисках невидимого врага. Арио повторил тише, но в голосе его звучала свирепая решимость:
— Нет, Катрин. Ты не уедешь… Ты останешься здесь, по доброй воле или под стражей!
— Ради того, чтобы ты мог спокойно забавляться с другой? Ты сошел с ума… Я и часа не останусь здесь. Еще до вечера я оставлю этот несчастный замок, заберу с собой всех своих, Сару и Готье… и моего мальчика!
На последних словах голос ее дрогнул. Она уже представляла себе этот печальный отъезд, уже слышала стук копыт по каменистой тропе, видела, как меркнет в тумане Карат, похожий на далекое видение… как исчезает мечта, которая длилась десять лет!
