Читаем без скачивания Гонители - Исай Калашников

Чань-чунь внимательно слушал хана, потом переводчика, было заметно, что он хочет понять собеседника как можно лучше. Это располагало хана к откровенному душевному разговору.

— Жизнь — текучая река. На поверхность выскакивают и лопаются пузырьки. Но не они двигают течение. Человек — пузырек на воде.

Слова старца покоробили хана. Неужели его жизнь — пузырек на реке жизни? Э, нет! Все другие, может быть, и пузырьки, всплывают и лопаются, не оставляя следа… Но если он, хан, в силах изменить русло реки жизни, даже остановить ее, — он не такой, как все, и слова старца к нему неприложимы.

— Я хочу знать о тайне рождения и смерти.

— Рождение и смерть — то же, что утро и вечер. Между ними — день. Дни же бывают и длинные, и короткие. Продлить день человек не в силах и на мгновение, но продлить свою жизнь он может на годы.

— Вот это я и желаю знать! — обрадовался хан. — Я хочу получить средство, чтобы стать бессмертным.

По бледным губам старца скользнула и пропала снисходительно-печальная улыбка.

— Великий хан, есть средство продлить жизнь, но нет средства сделать человека бессмертным. — Чань-чунь развел руками, будто винясь перед ханом за это.

Хан почувствовал себя обманутым. Долго молчал, разглядывая свои руки с огрубелой, морщинистой кожей. Не хотелось верить, что его надеждам обрести то, в чем небо отказывало всем, когда-либо жившим на земле, пришел конец. Он состарится и умрет, как старятся и умирают обычные люди… Вся душа восставала против этого. Ему стало холодно и страшно, будто смерть уже стояла за пологом шатра, и он уже жалел, что старец приехал: незнание было лучше, чем такое знание. Почему небо несправедливо к нему? Дав в избытке одно, почему отказывает в другом?

Ему стоило усилий оторваться от этих мыслей. Стараясь быть ласковым, сказал:

— Ты устал с дороги. Иди отдыхать.

Проводив его взглядом, поднялся и стал быстро ходить по шатру. Под ногами был войлок, глушивший шум шагов, и эта беззвучность пугала его, сам себе он казался бесплотным духом. Вдруг резко остановился. Не ропщет ли он до времени? Когда носил кангу, разве мог помыслить, что подымется на такую высоту? Не то же ли и сегодня? Он разбил, уничтожил могущественных врагов, он бросил под копыта своего коня половину вселенной… Так неужели же сейчас своим умом, своей волей не сможет победить это? Старец говорит, что человеку по силам продлить свою жизнь. Если такое доступно любому человеку, то ему, отмеченному небесным благоволением, можно добиться если не всего, то в тысячу раз больше. Он раздвинет пределы власти над собственной жизнью, как раздвигал пределы своего улуса.

На смену только что умершей надежде на чудо рождалась другая надежда на самого себя. А она его пока никогда не подводила.

…Двигаясь к Самарканду, то и дело отклоняясь от прямого пути для замирения разбойных сартаулов, не желающих примириться с поражением, хан немало времени уделял беседам с Чань-чунем. Учение даосов о сохранении жизни сводилось к тому, что человек должен как можно меньше отягощать свою душу заботами, проводить время в праздности. Все это не подходило ему и было отвергнуто им. Привлекало в старце другое — его внутренняя независимость, правдивость, легкость, с какой он мог говорить о самом тяжком. В спорах с ним хан находил отдохновение для души, уставшей от почтительной робости близких. Однако вскоре словоохотливый старец стал жаловаться, что многолюдие и шумливость войска гнетут его дух, что он жаждет тишины и покоя. Хан с горечью подумал, что старец скоро запросится домой. Так и вышло. Но он под разными предлогами удерживал его еще несколько месяцев. Мог и совсем не отпускать, но тогда Чань-чунь перестал бы быть тем, чем он был. Покорить сердце человека часто много труднее, чем взять укрепленный город. Когда-то люди сами шли к нему, искали дружбы с ним — что же случилось?

Он расстался с Чань-чунем, отпустил и Боорчу. Холод одиночества все сильнее студил душу. Он повелел привести к нему мусульманских священников: захотелось узнать, чем крепка и сильна их вера. Привели казия, еще не старого, с редкими нитями седины в густой бородище. Невысокий возраст казия вызывал недоверие к нему, пышнословие — досаду.

— Все правоверные — слуги аллаха и почитатели пророка, открывшего пути истины. Лучом божественного откровения пророк прорезал тьму невежества. Идущий к свету обретает блаженство в этой и той жизни, идущий во тьму в ней и исчезает.

— Какие заповеди вам оставил пророк?

— Чтущие закон Мухаммеда должны отдавать нуждающимся братьям четвертую часть дохода от трудов, от торговли или от иным образом собранного богатства. Ибо… — казий слегка запнулся, — ибо богатеющий всегда разоряет многих, потому должен делиться с пребывающими в нищете.

Хан уловил скрытый смысл в словах казия, удивленно шевельнул бровями, сказал:

— Похвальное правило. Отобрав у соседа четырех коней, трех оставляю себе, одного возвращаю — и это благодеяние? — насмешливо прищурился.

Казий благоразумно свернул с опасного направления:

— Пророк заповедал нам пять раз в день возносить молитву и совершать омовение тела…

— Не вижу в этом смысла. Молиться человек должен по велению своего сердца, а не по чьему-то назначению. Есть нужда — молись и пять, и десять раз на дню, нет нужды — не молись совсем.

— Правоверному надлежит хотя бы раз побывать в Мекке и на родине пророка помолиться аллаху, всеведущему, вездесущему.

— Если бог всеведущий, всякое место должно быть подходящим для моления. Так я мыслю… — Разговор стал надоедать хану. — Вы свою веру возносите над всеми другими. Но я так и не понял, чем же она лучше других.

Своего шаха вы величали опорой веры. Ну какая же это опора? Скорее уж я опора всякой веры. Я не делаю различия между верованиями, не ставлю над всеми остальными свою веру, со служителей богов не взимаю дани. За одно это мое имя будет прославлено всесветно. Так или нет?

Молитвенно сложив руки, казий проговорил:

— Чье имя будет прославлено, чье проклято — аллаху ведомо.

— Я спрашиваю: что думаешь об этом ты?

— Аллах всемилостивый, помоги мне…

— Ну, чего бормочешь? Говори! Что бы ни сказал — слово хана: с тобой ничего не случится.

— Твое имя некому будет прославлять. Ты оставляешь за собой пустыню, залитую кровью.

— Я понял. Мое имя будет проклято?

От гнева у хана застучало в висках. Он разом возненавидел казия.

Отвернулся от него, пересчитал пальцы на обеих руках, после этого уставился в лицо

казия — у того мелко и быстро дергалось веко.

— Я посчитал тебя человеком понимающим. Но сейчас вижу: твои знания мелки и ложны. Ты равняешь меня с шахом. А он не был настоящим правителем.

Он совершил тягчайший из грехов — убил послов. Он возносился над другими, не обладая необходимыми достоинствами. Тебе неведомо, что ничтожный, возвышаясь над другими, делает ничтожными всех.

После этого случая охота к душевным беседам пропала. Все свое время, все свои силы он отдавал войску.

Из-под Самарканда хан повернул в степи, сделал остановку перед дальней дорогой. Велел прибыть Джучи. Надо было решить, оставлять его тут или взять с собой. До ушей хана не раз уже доходили слухи, что старший сын не хочет признавать его власти…

Джучи на зов отца не явился. Он прислал в подарок двадцать тысяч отборных кыпчакских коней, в коротком письме, переданном посланцем, написал, что болен и потому проводить отца на родину не может. Посланцем Джучи был его дружок, сын стрелочника Тайчу-Кури.

— Верно ли, что моему сыну нездоровится? — спросил хан.

— Великий хан, разве можно сомневаться в правдивости слов Джучи? Судуй простодушно улыбнулся.

Но его улыбка показалась хану хитроватой, ответ дерзким. Вспомнил, что когда-то велел этому советчику палками прибавить ума-разума. Кажется, не помогло.

— К Джучи ты не вернешься. Поезжай к Джэбэ и Субэдэй-багатуру.

Доставишь им мое послание и останешься там.

Судуй взмолился:

— Не разлучай меня с Джучи, великий хан! С малых лет мы с ним вместе.

Прошу тебя, великий хан!

— Я своих слов дважды не повторяю.

Во время этого разговора в шатре хана была Хулан. Она что-то стала говорить о слухах, но он заставил ее замолчать. Обиженная, она ушла.

Возвратилась поздно вечером. Ее лицо было озабоченным. Села рядом, приклонилась головой к его плечу. Он знал ее тайные думы. Хулан хотела бы посадить на место Джучи Кулкана. Тогда бы осталась тут и правила владением самовластно… Отстранился от нее, грубовато спросил:

— Что тебе?

— Я узнала такое, о чем говорить тяжело, молчать невозможно. Я причиняю боль твоему сердцу, но…

— Не тяни, как вол телегу. Говори!

Хулан выдохнула из себя воздух — грудь высоко поднялась и опустилась.

— Мне стало известно, что Джучи говорит своим близким: ты кровожадный, выживший из ума старик, твоему безумству должен быть положен конец.