это нужно было понимать, как «после вычёркивания всего, что мы сочтём нужным засекретить», или даже «после вычёркивания всего осмысленного». Меня тоже заставили подписать некоторое количество бумаг.
— Но я хотела бы уже сейчас…
— Насколько мне известно, Комиссия настоятельно попросила тебя передать свой образец на ответственное хранение, — Летлима промокнула губы салфеткой.
— Мама!..
— Добрый вечер, дорогой. Рада, что ты всё-таки со мной разговариваешь.
— Они не могут заставить Кессу…
— Я же так и сказала: «настоятельно попросили».
В общем, ужин прошёл отвратительно, но был, к счастью, непродолжителен.
Я пыталась разузнать что-то напрямую у мастера Ламбы, но он потерял ко мне всяческий интерес и даже не предлагал больше чай. Сова уехала. Матильда выглядела нездорово оживлённой, а мастер Дюме начал вдруг пользоваться одеколоном и сделал маникюр.
На четвёртый день безделья я вспылила, вооружилась книгами и решила, что не встану, пока не разберусь.
Когда я делала артефакт, я была… не совсем в себе. Было ужасно холодно; страх взлетел экспоненциальной функцией, застрял в горле колючим болезненным комком, а потом пересёк невидимую границу, за которой я вовсе перестала понимать, что мне страшно; мысли метались глупыми, суетливыми рыбами, заблудившимися в водах родного водоёма.
Мне было море тогда по колено, и вместе с тем я могла бы утонуть в столовой ложке расплавленного в тигеле снега.
Я не думала тогда о невозможном. Я не думала о магии, о запретном, о принципах и аксиомах, — мне просто было очень нужно, чтобы это работало.
Может быть, я даже молилась, не помню. Имя Полуночи казалось мне тогда ругательным, и я не знала точных слов, которыми обращаются к Ночи или Луне; и всё равно в той моей работе было куда больше шаманства, чем инженерии.
Наверное, поэтому всё и получилось. Потому что дуракам везёт; потому что, если бы я остановилась хоть на секунду, если бы я осмелилась думать, — я бы ни за что не решилась. Но тогда я криво накромсала в тигель олово, с какой-то мрачной решимостью высыпала формовочный песок в углубление на снегу и выбирала из коробки целые закрепки негнущимися от мороза пальцами.
Но с тех пор-то я поумнела! И сделала не один десяток новых версий: заменила олово на медь, выровняла камни, поправила углы и переписала слова. В конце концов, я носила его шесть лет, и все шесть лет эти дуги были у меня перед глазами; а ещё — кому лучше меня знать, каково это, когда он действует?
Может быть, Ламба профессионал и ворон, но что-то же я могу понять и сама. В конце концов, это же наука! А то началось тоже мне: «пришла Бездна», «тянуло вниз»…
Я раскрыла методичку, — а потом захлопнула её, дошла до арденовой комнаты и постучала.
— Ммм? — он казался взъерошенным, был в одних штанах, а часть знаков на теле сияли.
— Арден, — решительно сказала я, — расскажи мне про твоё место.
— Моё место?..
— Да.
— Ну ладно, — он пожал плечами, как будто я не задала только что один из самых неприличных вопросов среди двоедушников. — Заходи, сейчас я только закончу…
Я закрыла за собой дверь и устроилась на ковре, наблюдая, как Арден сосредоточенно доплетает сложную и бессмысленную на вид сеть чар. Знаки на коже легко отзывались на прикосновение, а иногда, кажется, даже на взгляд; пальцы быстро-быстро перебирали воздух, — казалось, он не чаровал даже, а играл на невидимом органе. Слова выходили у Ардена легко и естественно, будто изначальный язык был ему роднее обычного.
— …чтобы корень горя был вырван до самого рубежа дна… чтобы всё его тело обратилось в молчаливый прах, кроме одного семени… и это семя нашло сердце своего создателя, и там проросло.
Прищурившись, я могла видеть, как полупрозрачные нити чар висят в воздухе волшебным, дышащим кружевом, мерцая голубоватыми искрами защитных смыслов и искажённым перламутром отражений. Знаки цеплялись друг за друга, переплетаясь, сливаясь, и светящиеся линии на коже тянулись к ним, делая Ардена продолжением его колдовства.
Он осмотрел критично создание, а потом махнул рукой:
— Так.
Чары, вспыхнув, развеялись. И только тогда я заметила на столе раскрытую мятую тетрадь с какими-то записями, — видимо, студенческие упражнения.
— Красиво, — очарованно сказала я.
— Двенадцать минут, — недовольно возразил Арден, кивнув на часы, — а надо бы восемь. Так что ты хотела? Про моё место?
Я кивнула, всё-таки почувствовав неловкость.
Но Арден никак не укорил и даже не стал шутить:
— Хорошо.
lxiii
Когда колдуны впервые попадают на материк, они часто оказываются шокированы разнузданностью и невоздержанностью местных. Лунные порой гуляют, лёгкие и одетые исключительно в струящийся газ и перья, а затем забывают своё тело на газоне, отправившись заглядывать в глаза парковых статуй; двоедушники обнюхивают друг друга при встрече, обращаются на улице и склонны к «разврату».
Даже в Огице, где местные правила вынуждают народы подстраиваться друг под друга, чопорные колдуны иногда осеняют себя знамением и переходят на другую сторону улицы. «У вас нет ничего святого», передразнивала Ливи свою матушку, которая так и не смогла жить в суете и грязи города.
Не знаю, что насчёт святости, но понятие интимного у нас, конечно, есть. Просто это не тело, —
