27-го на рассвете наступил совершенный штиль; мы находились перед владениями Юнга у залива Токайгай; ясный восход предвещал хороший день. Мауна-Роа, не будучи покрыта облаками, величественно стояла перед нами. Мы с восхищением взирали на прекрасный берег, как внезапно молодая, весьма пригожая девушка обратила на себя наше внимание; она воспользовалась безветрием и приблизилась к нам одна на челноке; Каду, который уже от одного вида кокосовых пальм находился в чрезвычайно веселом расположении духа, при появлении этой девушки пришел в восторг: на всех известных ему языках старался вступить с ней в разговор, но так как она даже и на русском языке не понимала его приветствий, то начал настоятельно просить, чтобы я позволил ей взойти на шканцы, на что, однако, я имел причины не соглашаться [95]. Наконец, он удовольствовался тем, что перебросил ей весь свой запас бисера и не переставал знаками изъявлять ей свое благорасположение, пока она не потерялась из виду. Подошедшая к нам другая лодка с пятью сандвичанами возвратила ему веселость духа. Они привезли таро и несколько арбузов, которые дорого нам продали; от них мы узнали, что Камеамеа находится теперь на Овайги. Около полудня поднялся слабый морской ветер и помог нам проплыть вдоль берега далее к S. Я желал достичь залива Карекекуа, надеясь застать там Камеамеа, с которым хотел заключить условие на поставку нам свежих припасов; но при закате наступило безветрие, как это здесь обычно случается, и мы были еще весьма далеки от нашей цели.
28-го утром слабый береговой ветер помог нам достичь низменной косы, позади которой находится залив Теататуа; где король так благосклонно принял меня в прошлом году. Выехавшие для рыбной ловли два начальника посетили нас, и мы узнали старых знакомых; они нам рассказали, что Камеамеа находится здесь; когда им удалось нас обмануть, то, радуясь этому, они поплыли далее, вскоре увидели мы другую лодку, всемерно поспешавшую к нам; я велел лечь в дрейф, и мы увидели на лодке нашего прежнего спутника Эллиота де Кастро, который узнал «Рюрика» в подзорную трубу и поспешил вслед за нами, поскольку мы уже миновали место настоящего пребывания Камеамеа. Я велел повернуть корабль, и мы поплыли в залив, в котором находился король. С благодарностью принял я предложение Эллиота сесть в его лодку, поскольку скорее мог увидеться с королем и еще сегодня окончить свое дело; этим случаем воспользовались также ученые и Каду; мы уже в полдень вышли на берег у королевского лагеря, расположенного на краю равнины, покрытой лавой и ничем не защищенной от палящего солнца. Его прошлогоднее местопребывание было гораздо приятнее нынешнего, представлявшего взору одни только утесистые скалы. Король жил так же неудобно, как и его вельможи, которых он держал всегда при себе; когда им вздумается роптать, то он говорит им: «Мое положение нимало не лучше вашего; если же я позволю вам жить в ваших владениях, то вы разжиреете, как ваши свиньи, и будете помышлять только о причинении вреда вашему королю». Прожив уже два месяца на этом безотрадном месте и в полной мере испытав терпение своих вельмож, он хотел избрать через несколько дней более приятное местопребывание; это намерение он объявил свите со следующим замечанием: «Вы теперь будете более ценить приятное».
Камеамеа незадолго до нашего прибытия отправился на ловлю бонитов; пока Эллиот повел нас к его женам, которые посреди лагеря сидели под навесом из белой парусины и прохлаждались арбузами.
Томеамеа (Камеамеа I)
Портрет работы художника Л. Хориса
Все три обрадовались новому свиданию с нами; я должен был сесть подле Кагуманы, которая, задав мне несколько малозначащих вопросов, велела принести еще арбузов, бывших для нас при ужасном зное весьма благотворными. Учтивость ее простерлась до того, что она сама вырезала из арбуза сердцевину и вложила ее собственными руками мне в рот, причем ее ногти, имевшие дюйма три в длину, немало меня беспокоили. При этом случае она велела спросить меня, бывает ли наша главная королева столь же учтива к иностранцам, как она. Я отвечал, что мы имеем царицу, но только одну. Этому Кагумана крайне удивилась, поскольку слышала о нашем царе, что он великий монарх и, следовательно, по ее понятиям, пользуется правом иметь множество супруг. На Каду взирали с большим любопытством; королевы крайне дивились длинным мочкам ушей и рассматривали их с большим вниманием. Народ, узнав, что он уроженец новооткрытого острова, собрался толпой посмотреть на него; некоторые начальники и даже королевы щедро его одарили; сначала он был несколько застенчив, однако ему здесь все нравилось, особенно когда две молодые девушки взяли его под руки и стали водить по всему лагерю.
Солнце приближалось к закату, когда король возвратился с ловли бонитов, которая производится в отдалении от берега. Он не дал себе времени одеться, а нагой встретил и приветствовал меня пожатием руки; один из министров тащил за ним двух бонитов, и король, приказав положить одного к моим ногам, сказал: «Я сам поймал эту рыбу и прошу принять в доказательство моей дружбы». Затем принесли его одежду, состоящую из рубахи, старых панталонов, красного камзола и черного шейного платка, без всяких околичностей начал он одеваться при нас. Свои богатые, шитые мундиры он надевает только в торжественных случаях, да и тогда неохотно. Однажды он сказал Эллиоту: «Хотя мундиры, присланные мне от короля Георга (так называет он короля английского), очень блестят, но они не могут быть мне полезны, потому что блеск самого Камеамеа превосходит все». На его теле я заметил множество рубцов, и на мой вопрос, во время какой войны получены эти раны, он отвечал, указывая на NW: «Я овладел этими островами, и рубцы доказывают, что я достоин быть королем всей группы». Одевшись, сел он возле своего шалаша под открытым небом на циновке; для меня также постлали циновку, а вельможи сели вокруг нас. Тут принесли в тыквенной коре тесто, сделанное из корня таро; король весьма проворно брал его указательным пальцем и совал себе в рот, беседуя с нами о ловле бонитов. Он обращал особенное внимание на Каду, с большим уважением смотревшего на короля, богатые владения которого возносили его в глазах Каду на степень первого «тамона» на свете. Так как мне нельзя было терять времени, то я немедленно после обеда начал говорить о припасах, которые желал получить на о. Вагу. Король отвечал: «Я не могу говорить с вами о подобных делах, потому что сын Лио-Лио видел в минувшую ночь предвещающий несчастье сон. Ему представилось, будто он поглотил во сне королеву Кагуману и изверг ее в виде гнуснейшего чудовища, начавшего опустошать всю землю; поэтому я полагаю, что вы принесли мне сегодня несчастье». Я возразил королю, что наш корабль не заключает в себе такого чудовища, какое изверг Лио-Лио, а он сам не имеет более искреннего друга, чем я. После многих убеждений удалось мне, наконец, получить еще сегодня отправление.
