ли мы делать это прямо сейчас? — спросил священник. — Теперь же ночь!
— Уже близится рассвет, — сказал Арв. — А он ждет новостей о свадьбе Гуниллы — и он, разумеется, не знает, что она не состоялась, если, конечно, Эбба не вернулась домой.
Посмотрев на бледнеющую на небосклоне луну, Хейке спросил:
— Не это ли время называется волчьим часом?
— Да, думаю, что именно это. Во всяком случае, я чувствую себя не в своей тарелке. Хотя на это есть много причин.
Ленсман повел крестьян обратно в Бергунду. Один сердобольный фермер взял с собой Сири, пообещав, что он и его жена сделают все, чтобы вернуть ей человеческий вид и мужество, необходимое для встречи с односельчанами. А также мужество, необходимое для того, чтобы вернуться домой, в Квернбеккен!
На прощанье она сказала что-то Арву, и он что-то ответил ей, и хотя никто не слышал этих слов, по лицам обоих можно было понять, что они с надеждой смотрят в будущее.
В Кнапахульт прибыла лишь небольшая группа: Гунилла, пастор, Арв, Эрланд и Хейке.
И Гунилла произнесла вслух то, о чем думали многие:
— Хорошо, что свадьба вчера не состоялась! Независимо от того, являюсь я твоей дочерью или нет, Арв, мы так благодарны Хейке!
Заметив, что Гунилла обратила внимание на его прощанье с Сири, он улыбнулся и сказал:
— Да, Гунилла. Брак между мной и тобой был бы ужасной ошибкой. После того как мы переговорим с Карлом, я думаю, ты сможешь распрощаться со своей несчастливой жизнью в его доме.
— Но куда же мне тогда идти? — озабоченно произнесла она. — Я ведь больше не смогу оставаться служанкой в твоем доме.
— Нет, но у нас с тобой есть солдатский хутор, — вмешался Эрланд. — И, возможно, я не такой уж тупица, как все думают? Может быть, я кое-что и соображаю!
Священник процитировал:
— «Всех нас ведет за собой любовь!» «Это самая большая ложь, которую мог выдумать автор псалмов», — подумал Эрланд Бака, а вместе с ним и Хейке, не знающий, впрочем, что это строка из псалма.
Но Гунилла улыбнулась — сначала робко, а потом уже смелее. И для Эрланда это было важнее всего.
Несмотря на то, что Карл Кнапахульт заявил Эббе, что умирает, сам он в это не верил. У него было смутное предчувствие того, что либо он станет бессмертным, либо будет восседать после смерти возле трона самого Господа.
Но это должно было произойти в таком отдаленном будущем, что теперь об этом не стоило даже и думать. В день Страшного суда ангелы должны прилететь за Карлом Кнапахультом и забрать его с собой.
Но дело было в том, что Карл был более серьезно болен, чем он сам думал. И Эбба была не виновата в этом. С помощью хлебной лопаты и кочерги она нанесла ему только внешние повреждения, от которых он уже оправился, хотя и не подавал виду.
Нет, у Карла была злокачественная опухоль в паху, которая распространялась на другие жизненно важные органы. Вот почему он не мог больше вставать, вот почему он так похудел за последние недели, вот почему еда на столе оставалась нетронутой.
Для Карла Кнапахульта настал его волчий час. Но он сваливал все на Эббу.
— Проклятая баба, — ругался Карл, лежа без сна в этой одинокой ночи. — Она все еще празднует? Совсем не думает обо мне! Господи, эта женщина совершает один грех за другим! Она просто погрязла в пороках!
И он погрузился в чудесные грезы о том, какие изысканные кары придумает он вместе с Господом в день суда.
Эбба должна быть клеймена огнем за каждое прегрешение, совершенное ею против своего бедного, справедливого, чистосердечного Карла! Ах, была бы в его распоряжении палка, уж он-то угостил бы ее на славу! Просто руки чешутся отодрать ее!
Но, вспомнив, как она в последний раз отделала его, он жалобно захныкал и заохал. Ему было теперь явно не до смеха.
В дверь постучали.
Он приподнялся в кровати.
— Наконец-то ты явилась, потаскуха, паршивая сука! — прохрипел он.
Вошли священник и писарь. Трое других ждали на кухне, Гунилла не хотела показываться ему на глаза.
Карл забрался под одеяло, так что торчал лишь его заостренный кончик носа.
— Как это трогательно с вашей стороны навестить меня, — льстиво произнес он. — Господин пастор! А это сам жених? Мой зять? Добро пожаловать! Но разве моей дочери нет с вами? Может быть, она отказывается выполнять свой супружеский долг?
Арв остановил его подобострастное краснобайство.
— Свадьба не состоялась. У нас есть основания полагать, что ты кое-что скрывал от нас, Карл! Гунилла в самом деле твоя дочь?
— А в чем дело? Почему Гунилла не должна быть моей дочерью? Я могу присягнуть на Библии, что она моя дочь! Возможно, вам просто не хочется содержать ее бедных родителей, хозяин?
— Это важно, Карл! — сказал священник. — Ты записал ее в церковную книгу, когда она была рождена и крещена?
Глаза Карла сверкнули.
— Но ведь пастору известно, что я принадлежал тогда к нецерковному братству. Поэтому она была крещена в своем приходе, где не было таких церковных книг и…
— Все это пустая болтовня, — перебил его Арв. — Отвечай по существу: вы с Эббой ее родители?
Старик понял, что ему нечего больше надеяться на содержание со стороны богатого писаря, и сказал:
— Клянусь блаженством моей души, что это так! Разве она не похожа на меня?
— Нет, — сухо ответил Арв.
— Пастор, я умираю. Ангелы Господни скоро явятся за мной. Разве могу я говорить теперь неправду? Если она не моя и не Эббина дочь, то чья же?
— Моя, — ответил Арв. Карл остолбенел.
— Что? Нет, Вы насмехаетесь надо мной! Нет, бросьте эти шутки! Я хорошо знаю, кто моя дочь!
Положив руку на плечо священника, Арв сказал:
— Пойдем, здесь мы ничего не добьемся. Попробуем переговорить с Эббой, когда она вернется.
Старик сел на постели.
— Эбба? Не слушайте ее! Все эти годы она была полна злобы ко мне и постоянно врала. Господь Бог ей судья, — добавил он и снова лег.
Последняя его реплика была сказана неразборчиво и повисла в воздухе. Возможно, напоследок Карл хотел предстать в глазах пастора кротким и сговорчивым человеком.
Те, что были в кухне, удрученно посмотрели друг на друга.
У Гуниллы на глазах были слезы. Она очень тяжело переживала все это.
И Хейке тихо, чтобы не услышал Карл, сказал:
— Я не имею обыкновения злоупотреблять своей специфической внешностью. Но я знаю реакцию людей, в особенности ночью. Этот человек никогда не
