Или хотя бы сделают попытку. Катя умолкла. Что же ответит он?
— Ну хорошо, — сказал наконец Никита. — Может, ты и права. Я согласен. Давай проведем эксперимент. Только... и он должен согласиться.
— Филипп? — быстро и недоверчиво спросила Катя. Никита покачал головой:
— Отец.
* * *
Валерий Викторович Салютов сидел на стуле в кабинете, куда его привели и оставили под охраной юного сержанта в форме. В кабинете было жарко. Форточка задраена, окно забрано решеткой. Салютов снял пальто, аккуратно повесил его на спинку соседнего стула, расстегнул пиджак, ослабил галстук. Он сидел и ждал, что же будет дальше. Ждал чисто по инерции. В принципе это было уже совсем не важно.
В кабинет вошел Колосов. Салютов тяжело поднялся.
— Мы проведем экспертизу изъятого у вас пистолета, Валерий Викторович, — сказал он, — и гильз, найденных на двенадцатом километре на месте убийства Легионера-Дьякова. Но это не единственное доказательство. Вы сами слышали, какие показания на вас дает ваш сын.
Салютов смотрел на Колосова. Смотрел на этого майора из розыска, а видел перед собой... Легионера. Они были чем-то неуловимо похожи друг на друга чисто внешне... Может, это сходство создавала их молодость? Молодость — печать, исчезающая с годами... Он вдруг ясно вспомнил, как Китаев в машине — со всего размаха ударил Легионера кулаком в лицо, разбив ему губы в кровь... Китаев тогда почти осатанел от ярости и жажды мести. А он, Салютов? Ведь он тогда действительно искренне хотел покончить со всем этим разом — всего-то один выстрел... Пистолет уже был у его виска. И все было бы давно кончено, если бы не этот дикий, истошный вопль Китаева, его увещевания, мольбы, а затем полупьяная страстная речь, эта его убедительная, обличительная, дышащая гневом сказкао том, что «крот» действительно существует! И что он — не кто иной, как Легионер...
Китаев тогда сказал, что дал милиции ложный след — намеренно дал. И что Легионера они по этому липовому адресу никогда не найдут. Что это их кровное дело — месть. И что он сам, сам разберется с «кротом» — своими руками разорвет его, суку, пополам... Прямо сейчас, не теряя ни минуты, поедет, вытащит из квартиры и замочит. Рассчитается за все!
Нет, верный Глеб не звал его с собой. Он все брал на себя. Но Салютов поехал с ним. Ведь эта сказка про «крота» — Легионера, которой он в тот момент так исступленно старался поверить, эта китаевская небылица, спасавшая от страшного осознания того, что и было самой главной правдой,являлась хоть каким-то выходом! Спасением. Убежищем от истинного положения вещей, о котором он, Салютов, догадывался... нет, что лукавить — знал с самого начала. Только никак не мог собраться с духом и признаться себе, что вот это и есть правда.
Тогда из своей машины по пути в Москву он позвонил по номеру телефона сына, по тому номеру, по которому сам не звонил давно, поручая это Китаеву. И услышал чужой голос — голос человека, которому они ехали мстить. Он сказал ему, что давно уже хотел поговорить с ним о сыне, поведение и образ жизни которого давно его тревожат. Он сказал Легионеру, что им надо встретиться прямо сейчас и поговорить о Филиппе, может быть, они найдут взаимопонимание. Судя по голосу, каким Легионер ему отвечал, он был явно польщен. И, конечно, согласился встретиться. Салютов в конце попросил его, чтобы он... ничего пока не говорил Филиппу.
Они взяли его прямо от подъезда дома на Пятницкой. Он сам сел в их машину. А там Китаев сразу ударил его по голове, оглушил и связал ему руки веревкой. Уже на Рублевке, когда они, лихорадочно торопясь, вытаскивали его на снег, Легионер пришел в себя. Пытался что-то сказать, выкрикнуть что-то разбитыми губами. Наверное, что-то в свое оправдание или же... Но он, Салютов, не дал ему этой возможности — дважды выстрелил из «Макарова». Выстрелил, испугавшись, что услышит сейчас то, что разом нарушит этот мираж, в который он только что почти поверил. Заставил себя поверить!
И вот все равно ничего не вышло.
— Валерий Викторович, что с вами? Вам плохо?
Салютов поднял голову. О чем он, этот майор? Что ему нужно еще? Ведь он только что говорил о...
— Вы сами слышали, какие показания дает ваш сын, обвиняя вас в убийстве, — повторил Никита. — Не скрою, для нас это совершенно неожиданный поворот дела. Но, кроме убитого вами и Китаевым Дьякова, убиты еще трое. И эти убийства совершили не вы, Валерий Викторович...
Салютов ждал, что он скажет дальше. Что добавит, чем закончит эту свою фразу...
— Вы не хотите поговорить с вашим сыном наедине, прежде чем я вызову следователя прокуратуры? — спросил Колосов.
Длилась долгая пауза. Потом Салютов сказал:
— Да.
— Я должен предупредить, что ваш разговор будет нами прослушиваться. Вы можете отказаться, — сказал Никита.
Салютов ничего не ответил.
Глава 37
ЭКСПЕРИМЕНТ-17
Никита вернулся к Кате:
— Перейдем в другой кабинет.
Они прошли по коридору к двери под номером 17. В этом кабинете работали трое оперативников и, кроме обычных компьютеров, было немало и какой-то иной техники. Никита усадил Катю за стол, сел рядом. Протянул ей наушники «Сони», сам надел точно такие же, сразу став похожим на рокера-меломана. Катя, надев наушники, сразу точно оглохла. Никита что-то говорил коллегам, занятым настройкой аппаратуры, но она его не слышала, видела лишь, как беззвучно шевелятся его губы.
Тихое шипение в наушниках, словно шипит старый проигрыватель с пластинкой. Скрип... Вроде похоже на скрип рассохшегося паркета — вот тут рядом, в двух шагах... Катя посмотрела на Колосова, тот кивнул. Чьи-то шаги. Снова скрип стула. Глухой стук захлопнувшейся двери, голоса. Тишина настороженная, напряженная...
— Как ты узнал, что его убил я? — раздался в ее наушниках голос Салютова.
Катя невольно вздрогнула: ощущение было такое, словно этот человек тут рядом, только скрыт непроницаемым занавесом, превратившим его в невидимку.
— Ну, что же ты молчишь? Ответь мне.
Катя приложила ладонь к наушникам — как громко... Она снова взглянула на Колосова: Салютов спрашивает, Филипп молчит. Возможно, он вообще не захочет говорить.
Никита в эту самую минуту думал о другом: вот сейчас Филипп скажет ему про тот номер на определителе сотового и, наверное, крикнет отцу: а разве это не ты звонил Легионеру? Но Филипп молчал. Молчал, словно его и не было там, в кабинете, молчал, словно он умер.
Наступила долгая пауза. Потом снова послышался тихий и безнадежно усталый голос
