Я молчу. Поднимаюсь по ступеням, подхожу к Большому креслу. Но занимать его не стал, остановился рядом, шапку поправил, после одну руку положил на подлокотник, вторую на саблю и у них спрашиваю:
— Подобру ли сидим, поважаные?
Они в ответ:
— Это тебе видней, пан староста!
— Ат! — говорю. — Какой я вам еще староста? Вот князь Юрий вдруг вернется, и кто я тогда?
— Га! — смеются. — Пан Юрий! Га, га! Что нам тот Юрий и где он, тот Юрий? А сейчас кто нас будет держать? Ты и будешь! Держи!
Или еще:
— А привилей тебе на что? Борис тебе дал привилей, ты не виляй!
Я тогда и не вилял. Стоял, помалкивал. Я понимал, чего они хотят: чтобы в это смутное, гадкое время над ними был кто-то один такой, кто бы потом за все это ответил. Вот они и тянут меня в старосты. А как мне теперь отпираться? Мне же и вправду в Глебске дали привилей, дал его сам Бориска, а я им здесь его еще до экспедиции показывал, и теперь мне куда?!
А никуда! Принял я от них то старостство. Да, именно от них, потому что они его еще на всякий случай проголосовали. Сел я в Большое кресло, ногу за ногу забросил, усы прикусил. А дальше дело повернулось так: они стали просить, чтобы я им рассказал про экспедицию, а то, говорят, здесь уже много всякого дивного люди болтают. Я им на это ответил, что дивного там, в экспедиции, и вправду было много. После рассказал — подробно и в деталях. Жарко, с душой рассказывал, в кресле почти не сидел. Так и они потом не усидели. Только я закончил говорить, как они с лавок повскакивали и ну орать вроде того, что вот дождались: мало нам было беды от хлопов, так теперь еще и Цмок на нашу голову! Зачем, орали, Цмока тревожили? Сидел он, гад, себе в дрыгве, жрал коней — и пусть и дальше себе жрет, пусть хоть зажрется и подавится, а мы его трогать не будем! Нам хотя бы, с Божьей ласки, с хлопами управиться!
Я это слушаю и думаю: вот, это правильно.
А они уже дальше: вся беда — от этих глебских, это они Цмока растормошили, это они пришли его убить! Вот пусть тогда идут к нему и убивают, а здесь, у нас, им делать нечего! Пан староста, гони глебских собак, нечего им за нашими стенами ховаться, Цмоков гнев на нас наводить! Геть их отсюда, геть!
Я думаю: ого!..
А они: голосуем, геть их!
И проголосовали. Все. Единогласно. А потом говорят: ставь резолюцию, пан староста, без твоей резолюции наше решение неправомочно!
Я даже бровью не повел, поставил резолюцию, пан каштелян ее печатью припечатал, после я встаю и говорю:
— А теперь вот что, мои поважаные. Время уже позднее, пора нам по домам расходиться да сил набираться. А кто к утру не наберется, того я на кол посажу!
Они молчат, не знают, что и думать. И это очень хорошо, потому что думать должен только старший, или староста, а остальные только подчиняться. Вот тогда будет толк! Встал я с кресла, шапку поправил, брови свел — и при полном всеобщем молчании вышел из ратуши. А там сел на Грома и уехал домой.
Дома, смотрю, все уже спят. И добро! Я тоже лег, но не сплю. Слава Тебе, Господи, думаю, что у нас в Зыбчицах все так ладно обошлось, что они все на меня на одного свалили. А если бы они, паны и поспольство, не свалили, а стали бы между собой грызться, что тогда было бы, а? Вот то-то же! А так у них мир и согласие. А завтра мы еще стрельцов от себя вышибем, потом ров почистим, стены подновим — и что нам тогда нелюдь Демьян со своими поплечниками?! Тогда тьфу на него! И тьфу на этого… Ну, вы меня поняли, на кого это тьфу. И на его законы тоже тьфу — я уже больше не судья, ему скажу, я теперь староста, ваша великость, так что отныне моя главная забота это не блюсти законы, а радеть за вверенных мне подначальных, это для меня теперь единственный закон, и для тебя, ваша великость, тоже. Вот так я его срежу, га! С тем я, спокойный и собой довольный, и заснул, при Марыльке пригревшись.
Утром проснулся свежий, легкий. Вышел в застольную, а там уже пан каштелян толчется, докладывает, что выбранцы от панства и поспольства стоят во дворе и ждут моих указаний. Я и его во двор отправил, перекусил, Марыльку как мог успокоил, после надел свой любимый красный жупан с золотыми кистями, шапку с жар-птицыным пером, с дыркой от хлопской пули, руку на саблю — и вышел во двор. Там я четко, ясно, зычно отдал приказания, Генусь подвел мне Грома, я сел и поехал на площадь. Ехал уже без кнута. А зачем тогда был кнут? Тогда народ уже не злобствовал, им тогда всем было очень любопытно, чем же все это кончится.
А кончилось вот чем. Приехал я на площадь, там меня уже ждут. Я указал, где начинать, они там быстро разобрали мостовую и стали копать яму. Быстро копают, любо-дорого смотреть! Я на Громе сижу, усы покручиваю, то на них гляну, на яму, то на Дом соймов. Дом соймов был как раз напротив, шагах в сорока. Оттуда тоже на нас смотрят. Но не стреляют. Они и прошлой ночью, каштелян докладывал, вели себя смирно, не высовывались. Теперь тоже молчат. А вокруг, смотрю, уже стоит народ, зеваки. Га, пусть стоят — это свидетели. Сижу, молчу. Мои копают яму, уже на сажень закопались. После еще на полсажени. После стали вперед забирать, подрываться. Народ стоит, судачит…
Тут эти глебские собаки не выдержали. Смотрю — машут мне из окна, это сам пан ротмистр машет, потом кричит:
— Пан Галигор! Пан Галигор!
А я ему в ответ:
— Не мешай! Не видишь, что ли, что я занят?! Я за работой присматриваю.
— А чего они там копают?
— Как это чего?! Подкоп!
— Какой еще подкоп?
— Обыкновенный, под вас. Вот как до конца докопают, так мы туда пороху заложим, ахнем — и вас подорвем.
— А чего это так?
— А надоели вы нам здесь, вот мы вас и подорвем. А после новый Дом построим, еще краше прежнего.
Вот так я тогда ему ответил, опять к своим оборотился, говорю:
— Давай, хлопцы, живей пошевеливайтесь! Бери побольше, бросай подальше!
Эти стараются. Роют прямо как кроты. Увидел бы это Демьян, и тот бы позавидовал.
А пану Драпчику и всей его собачьей своре тогда было не до зависти. Потому что уже где-то ближе к полудню, моим было еще копать и копать, смотрю — а из окна белый флаг выкинули! Га, это дело! И опять зовут:
— Пан Галигор! Пан Галигор! Давай обговорим условия!
Ат, им еще условия! Они у меня были простые: выметаться отсюда, и все! И ничего с собой не брать, это я им про хмельное, вам же будет лучше, дурни, а не то хлопы вас передавят как мух. А вот харчей мы вам дадим: круп всяких, сала, луку, гороху, моркови. Ох, гад Драпчик зубами скрипел, глазами злобно зыркал! Но ничего не поделаешь, вышли они: он, гад, его такой же гад поручик и еще двадцать семь рядовых. Развернули хоругвь и пошли. Хотели песню петь, но я им это запретил. Драпчик мне на это:
— Ладно, пан Галигор, ладно! Мы для тебя еще споем! Мы еще и спляшем, когда великий господарь будет тебя, собаку, вешать!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
