Читаем без скачивания Многоярусный мир. Том 1. Сборник фантастических произведений - Филип Фармер

«…Не возжелай… и не послужи причиной алчности».

Его озарило, что возбуждение алчности в другом-такой же смертный грех, как убийство или побуждение его смерти. И все же, по всему миру процветали империи, строились прекрасные яхты, великолепные замки, висячие сады, гробницы, устанавливались дары колледжам-все для побуждения зависти или алчности менее одаренных (наделенных) или имевшие тот же эффект, каковы бы ни были мотивы.

Так что для человека, столь богатого, как Гамалиэль Уайк, одной возможностью разрешения внутреннего конфликта был путь Св. Франциска, но (хотя сам не хотел признать и даже мысли допустить) он скорее бы отверг Декалог и свои поправки, все окружавшие писания и свою скрюченную правую руку, чем вступил бы в такое противоречие со своей врожденной жаждой наживы Янки.

Другая возможность — взять все свои богатства, да и зарыть в пески Виноградников Марты, чтобы они никого не вводили в искушение. Но подобная мысль вызывала у него ощущение песка в горле и чувство удушья.

Для него деньги были одушевленными и не должны были вставать на пути.

Вот таким образом он и пришел к поразительному ответу: делай свои деньги, радуйся, получай удовольствия, но никогда ни кому не позволяй знать об этом. Желание, заключил он, как жены соседа, так и осла соседа, предполагало знание об этих владениях.

Ни один сосед не мог бы пожелать ничего, принадлежавшего ему, если этому чему-то нельзя дать имя.

И тогда обрушил Гамалиэль вес, подобный глыбе гранита и силу, подобную тяготению, на разум и душу сына своего Уолтера, и породил Уолтер Джедедию, и породил Джедедия Кайафа (который умер) и Самуэля, и Самуэль породил Зебулона (который умер) и Сильву.

Так что, наверное, настоящее начало истории о том, как парень стал собственной матерью, надо отнести к Кэпу Гамалиэлю Уайку и его отполированному песком, глубочайшему, как бездна океана, камнеподобному откровению.

…упал на бок, в постель и согнулся, застонал, задыхаясь от боли, застонал, задыхаясь, уносимый прочь от нее, даже от нее, недостижимый для нее.

Она закричала. Она закричала. Она заставила себя подняться, отступить от него, и совершенно нагая побежала в гостиную, где схватила телефон цвета слоновой кости:

— Кеогх! — закричала она, — во имя Бога, Кеогх!

…и назад в спальню, где он лежал, издавая раскрытым ртом ужасное а…, а…, а она терзала свои руки, попыталась взять его и ощутила, что рука сжата мукой и ничего не чувствует. Она позвала его, еще и заплакала.

Звонок прозвучал с непозволительной деликатностью.

— Кеогх! — закричала она и вежливый звонок деликатно — шиш — ответил ей снова — замок, о проклятый замок… подхватив свой пеньюар, побежала с ним в руке через комнату для одежды, через гостиную и холл, фойе, и рывком распахнула дверь. Она втащила Кеогха внутрь, прежде, чем он смог отвернуться, просунула одну руку в рукав одеяния и закричала:

— Кеогх, пожалуйста, ради Бога, Кеогх, что с ним? — и полетела в спальню, и он бросился следом, не отставая.

Затем Кеогх, председатель советов директоров семи крупнейших корпораций, член советов еще дюжины других, главный менеджер тихой семейной холдинговой компании, подошел к постели и сосредоточил свой холодный голубой взгляд на лежащей на ней в муках фигуре.

Затем слегка покачал головой.

— Ты позвала не того человека, — выпалил он, и побежал назад в гостиную, оттолкнув с пути девушку, словно уже был машиной, несущейся по шоссе. Там он подобрал телефон и заговорил:

— Вызовите Рэтберна сюда наверх. Сейчас. Где Вебер? Вы не знаете? Хорошо, найдите и доставьте сюда… Меня не волнует. Зафрахтуйте самолет. Купите самолет.

Он бросил телефон и побежал назад в спальню. Подойдя к ней со спины, нежно надел пеньюар на ее плечо, и мягко разговаривая с ней, потянулся, достал ремешок и аккуратно завязал его.

— Что случилось?

— Н-ничего, только…

— Ладно, девочка, давай-ка выметаться отсюда. Рэтберн практически за дверью, да и за Вебером я уже послал. Если и есть врач лучше Рэтберна, то только Вебер, и тебе придется предоставить все им. Идем!

— Я не хочу оставлять его одного.

— Идем! — выкрикнул Кеогх, затем, посмотрев через ее плечо на постель, произнес — он хочет, чтобы ты ушла, разве не видишь? Ему не хочется, чтобы ты видела его сейчас. Правильно? — спросил он, и лицо, отвернувшееся, зарывшееся в подушки, все в поту, обратилось к ним. Судорога свела губы, на стороне, что была им видна. Он еле-еле качнул головой-это скорее было похоже на судорогу.

— И… закройте… плотно… дверь, — прошептал он, едва слышно.

— Идем, — позвал Кеогх. Повторил еще раз. — Идем.

Он потащил ее прочь, она споткнулась. Лицо ее обернулось назад в тоске, до тех пор, пока Кеогх держа ее обеими руками, ударом ноги не захлопнул дверь и за нею не исчез вид постели. Кеогх прислонился к двери, словно задвижки было недостаточно, чтобы держать ее закрытой.

— Что же это? О-о, что же?

— Не знаю, — ответил он.

— Ты знаешь, знаешь… Ты всегда знаешь все… Почему ты не позволил мне остаться с ним?

— Таково его желание.

Охваченная горем, не находя слов, она заплакала.

— Может быть, — произнес он в ее волосы, — он тоже хочет покричать.

Она стала извиваться — о, она была сильной, гибкой, о, да, сильной. Она попыталась прорваться мимо него. Но он не сдвинулся ни на йоту со своего места, и наконец, она заплакала опять.

Он снова сжимал ее в своих руках, чего давно уже не делал, с тех пор, когда еще маленькой девочкой, она сидела у него на коленях. Он держал ее в своих руках и слепо смотрел на индифферентное светлое утро, смутно видимое сквозь облако ее волос. И попытался, чтобы все остановилось — утро, солнце и время…но…

…но есть одна-единственная вещь, сопутствующая только человеческому разуму, и состоит она в том, что он — разум — действует, движется, непрестанно работает только пока живет, Действие его, движение, работа отличаются от деятельности сердца или, скажем, клетки эпителия, тем, что у последних есть свои функции, и при любых обстоятельствах они их выполняют. Вместо функции, у разума есть обязанность, и заключается она в создании из безволосой обезьяны человека.

…И все же, словно желая показать насколько тривиально различие, существующее между разумом и мышцей; разум должен находиться в движении, всегда до некоторой степени изменяться, всегда, пока живет, нечто вроде действующей потовой железы… Сжимая ее, Кеогх думал о Кеогхе.

Биографию Кеогха найти несколько труднее, чем биографию Уайка. Но не потому, что он просто провел половину своей жизни в тени этих баснословных денег, а именно из-за них. Кеогх был Уайком во всем, кроме кровного родства. Уайк владел им, как и всем, чем владел сам Кеогх, что само по себе представляло внушительные размеры. Когда-то он был ребенком, потом юношей, и, если хотел, мог вспомнить, но не испытывал особого интереса. Жизнь началась для него с summa cul laude[2] как в финансовой деятельности, так и в юриспруденции и с полутора лет у Хиннегана и Бача. Затем-удивительное открытие Международного Банка. То невозможное, потребованное от него по делу Цюрих—Пленум, его решение этого конфликта, и тени, все росшие и росшие меж ним и его коллегами, за все годы, в то время как поток света для Кеогха все ширился и ширился, для создания архитектуры всей его деятельности, пока, наконец, он не был допущен к Уайку и ему дали понять, что Уайк был Цюрихом, и Пленумом, и Международным Банком, и Хиннеганом и Бачем. И, действительно, — он был его школой юриспруденции, его колледжем и еще многим-многим. Наконец, шестнадцать — святые небеса — восемнадцать лет назад, когда он стал генеральным менеджером и тени затмили все меж ним и остальным миром, в то время как свет, собственное огромное сияние, открыло почти для него одного, индустриально-финансовый комплекс, беспрецедентный как для страны, где он жил, так и ни с чем не сравнимый в мире.