Читаем без скачивания Синухе-египтянин - Мика Валтари

Вот так случилось, что мое сердце очнулось после долгого сна и стряхнуло с себя наваждение Ахетатона. Новыми глазами огляделся я вокруг, и все, на что падал мой взгляд, было нехорошо. Впрочем, виной этому искривленному зрению могло быть заклятье могущественного Амона, втайне имевшего власть надо всем Египтом, за исключением Небесного города – единственного неподвластного ему места. Не берусь судить, где лежала истина; замечу только, что на свете встречаются люди, привыкшие не менять своего мнения и при встрече с новым всякий раз ведущие себя подобно черепахе, втягивающей голову под панцирь; мои же представления постоянно меняются под впечатлением от виденного, слышанного, узнанного, и очень многое извне оказывает влияние на мои суждения, причем неприметно для меня самого.

Итак я увидел три вздымающиеся на горизонте вершины, вечных хранителей Фив, и вновь предстали передо мной крыши и стены храма, но ныне острия обелисков не сверкали ослепительно в лучах солнца, ибо никто не приложил руку, чтобы обновить их позолоту. И все же вид их был отраден моему сердцу, я вылил чашу вина в воды Нила, как делают мореплаватели, возвращающиеся домой после долгого путешествия – правда, они выливают не вино, а пиво, приберегая вино для собственных возлияний, если только оно вообще остается после долгого плавания, ведь в их медных жбанах никогда не бывает его в избытке.

А потом я увидел высокие каменные дамбы и вдохнул запахи гавани – прелого зерна, воды, заполненной нечистотами, пряностей, благовоний и смолы – этот смоляной дух был особенно отраден.

Однако бывший дом плавильщика меди в бедном квартале вблизи гавани показался мне убогим и тесным, а переулок перед ним – грязным, зловонным и полным мух. Не порадовал меня и вид смоковницы, хотя я посадил ее своими руками и в мое отсутствие она очень вытянулась. Вот как развратили меня богатство и пышность Ахетатона. Я устыдился самого себя, и мое сердце исполнилось печали.

Каптаха дома не было, и меня встретила одна кухарка Мути, которая при виде меня горестно возопила:

– Ох, благословен день, приведший господина домой! Но только комнаты господина не убраны, а белье в стирке! Твой приезд, господин, доставит мне немало хлопот и беспокойства, хоть я и так не жду от жизни особого веселья! Впрочем, твое внезапное появление меня ничуть не удивляет, ибо таков обычай мужчин – от них добра не жди!

Я попытался утихомирить ее, сказав, что эту ночь проведу на корабле, и спросил о Каптахе, но она, ничего не слыша, продолжала вопить (призывая в свидетели галерею, садовые кусты и печь на дворе) о непосильных хлопотах, которые доставил ей мой приезд, и о том, что она уже стара. С этим я оставил ее и велел нести меня в «Крокодилий хвост». Навстречу вышла Мерит и, не узнав меня из-за моего платья и паланкина, спросила:

– Заказывал ли господин место сегодня вечером? Если нет, я не смогу впустить его.

Она округлилась, ее скулы не казались теперь такими выступающими, но глаза остались прежними, разве что вокруг прибавились тоненькие морщинки. На сердце у меня потеплело, и, кладя руку ей на бедро, я сказал:

– Вижу, что ты совсем забыла меня, привечая на своем ложе других одиноких и несчастливых мужчин. Но я все же надеюсь найти здесь кров и глоток прохладного вина, даже если о твоем ложе мне теперь думать непозволительно.

В изумлении Мерит воскликнула:

– Синухе, это ты? Благословен день, приведший моего господина домой!

Потом она положила свои сильные прекрасные руки мне на плечи и внимательно оглядела меня:

– Синухе, Синухе, что ты сотворил с собой! Прежде в своем одиночестве ты был похож на льва, а теперь ты как комнатная собачка, гуляющая на поводке!

Она сняла с меня парик и ласково провела рукой по лысеющей голове:

– Идем, Синухе, ты сядешь, и я принесу тебе охлажденного вина, а то ты весь в испарине и тяжело дышишь от усталости после своего путешествия.

Я забеспокоился и поспешно предупредил:

– Только не приноси мне этого «крокодильего хвоста», он теперь не для моего желудка и не для моей головы тем более!

Мерит дотронулась до моей щеки:

– Неужто я стала такой старой, толстой и безобразной, что, увидев меня после разлуки, ты беспокоишься только о своем желудке! Раньше ты как будто не страшился головной боли в моем обществе и даже наоборот – был так охоч до «крокодильих хвостов», что мне приходилось тебя урезонивать.

Я был пристыжен ее словами, ибо это было правдой, а правда часто производит на людей такое действие. Я ответил:

– Ах, Мерит, друг мой, я в самом деле постарел и уже никуда не гожусь!

Но она возразила:

– Так тебе кажется, но твои глаза, когда ты смотрел на меня, были молоды, и это меня очень обрадовало.

– Ах, Мерит, – сказал я, – ради нашей дружбы, неси скорее мне этого хвостатого, а не то я учиню какую-нибудь непристойность, а мне в моем досточтимом положении царского врача такое отнюдь не пристало, тем более в Фивах, да еще в питейном заведении!

Она принесла мне напиток в чаше из раковин, я поднес чашу к губам и осушил ее, и, хотя «крокодилий хвост» огнем опалил мое горло, привыкшее к мягким винам, этот огонь был приятен, ибо рука моя покоилась на бедре Мерит. Я сказал:

– Мерит, однажды ты сказала, что обман может быть милее слова правды для того, кто одинок и чья первая весна давно миновала. Поэтому я скажу, что сердце мое все еще молодо и расцветает при виде тебя и что долгими были годы разлуки, но не было в них ни дня, когда я не шептал бы ветру твое имя; я слал приветы тебе с каждой улетающей вверх по реке ласточкой и каждое утро просыпался с твоим именем на губах.

Мерит смотрела на меня, и для меня она была как прежде стройна и привлекательна и близка мне, а в самой глубине ее глаз таились улыбка и печаль, как блеск темной воды на дне глубокого колодца. Она дотронулась до моей щеки и сказала:

– Ты говоришь так напрасно, Синухе… Почему бы и мне не признаться, что мое сердце томилось по тебе и моя рука искала твоей, когда ночами я лежала одна на своей постели. А когда мужчины, побуждаемые выпитыми «крокодильими хвостами», начинали говорить мне глупости, я вспоминала тебя и мне становилось грустно. Но не правда ли, в Золотом дворце фараона много красивых женщин, и ты как придворный врач, конечно, мог в свободное время ублажать их?

Так и было, я доставлял себе это удовольствие с некоторыми из придворных дам, теми, что от скуки обращались ко мне за советом, их кожа была гладка, как кожица плода, и мягка, как пух; к тому же зимою теплее лежать в постели вдвоем, чем одному. Но все это было пустое и не имело значения, так что в своей истории я не стал упоминать эти малозначительные события, чтобы после меня память о них не осталась в потомстве. Поэтому я сказал:

– Если и правда, Мерит, что я не всегда спал один, то поверь, что ты единственная женщина, ставшая мне другом.

«Крокодилий хвост» оказывал свое действие, мое тело, как и сердце, опять стало молодым, сладостный огонь разливался по жилам, и я продолжал:

– Воистину, за это время многим мужчинам посчастливилось делить с тобой ложе, но теперь все! Пока я в Фивах, тебе следует остеречь их, ибо в гневе я бываю неукротим, недаром, когда я воевал с хабири, воины Хоремхеба прозвали меня Сыном дикого мула!

Мерит воздела руки в притворном ужасе и воскликнула:

– Именно этого я и опасалась! Каптах рассказывал мне о бесчисленных стычках и шумных скандалах, которые по своей горячности мой господин учинял в далеких землях, так что его выручали только преданность и присутствие духа отважного слуги. Поэтому я лучше напомню, что у моего отца под табуретом припрятана увесистая дубина и он никому не позволяет шуметь в этом доме.

Но едва я услышал имя Каптаха и представил, сколько бесстыдного вранья обо мне и моих путешествиях он поведал Мерит, как из глаз у меня хлынули слезы и я вскричал:

– Где он, где Каптах? Где мой бывший раб и слуга, я жажду обнять его! Ибо сердце мое истосковалось по нему, пусть это и не пристало в моем досточтимом положении.

Мерит попыталась утихомирить меня:

– Я и правду вижу, что ты не привык к «крокодильим хвостам»; вот и отец мой уже сердито поглядывает в твою сторону и шарит у себя под табуретом. Что касается Каптаха, то его ты не увидишь до вечера, потому что все его часы заняты хлебными торгами и питейными заведениями, в которых, собственно, и заключаются самые крупные сделки. Думаю также, что тебя постигнет великое удивление, когда ты увидишь его: он теперь смутно помнит о своем рабстве и о том, что носил твои сандалии на палке через плечо. Поэтому будет лучше, если я пока выведу тебя прогуляться, чтобы хмель успел выветриться до его прихода. Ведь ты же хочешь посмотреть, как изменились Фивы в твое отсутствие? К тому же так мы сможем побыть вдвоем.

Мерит пошла сменить платье, она умастила свое лицо благовонным маслом, украсилась золотом и серебром, так что только руки и ноги выдавали в ней простую женщину и отличали от аристократок – хотя у редкой дамы глаза смотрели так ясно и твердо, а рот был таким гордым.