было проще собирать… Так вот, рычаг скоммутирован со взрывателем. Надо перекинуть его вверх. Сил не жалейте, рычаг тугой, чтобы не сработал случайно. И всё… произойдёт. Понятно?
Петер молчал. Ирма тоже молчала – держась за щеку, словно болел зуб.
– Понятно? – повторил Энден.
– Да, – сказал Кат.
– Хорошо, – Энден посмотрел на него. – Хорошо…
Закрыв глаза, он мерно, глубоко задышал.
– Спит, – неуверенно сказал Петер и переглянулся с Ирмой. Та стиснула лежавшие на коленях руки. Петер вздохнул, достал из тюка с вещами одеяло и накрыл Эндена до подбородка, подоткнув края.
– Лошади овса забыли дать, – сказал он и полез наружу.
Ирма последовала за ним: ей почти не нужно было пригибаться. Взявшись за прикрывавший выход брезент, она неловко обернулась и кивнула Кату. Кат не знал, что означал этот кивок – «доброй ночи» или «всё будет в порядке», или нечто совершенно другое, – но кивнул ей в ответ.
Полежав ещё пару минут, он собрался с силами и тоже выбрался из палатки.
Была уже ночь. Пустошь тревожно пахла землёй и горячим металлом, на небе взошли две луны: одна – яркая, сапфировая, другая – красная, мутная, как кровью налитая. Между лунами проклёвывались редкие звёзды. Рядом что-то звонко трещало: наверное, Петер ломал сухостой для костра. Слышался негромкий, печальный голос Ирмы. Петер отвечал ещё тише и печальней, и, вторя ему, тяжело вздыхала лошадь.
Вдруг всё как-то завертелось, поехало, и через секунду Кат обнаружил, что лежит на спине. Лежать было довольно жёстко, но не холодно, а главное – в таком положении почти не кружилась голова. Он повернулся набок, пристроил под ухо локоть. Сквозь спутанные волосы увидел всполох огня, наполовину освещённое лицо Ирмы, костровой шалашик из неровно обломанных веток.
– Петер, – позвал он. – Через три часа разбудишь. Как обычно.
Петер что-то ответил.
А Кат мгновенно уснул.
…Ему приснились тьма и боль.
Тьма была союзником боли, усугубляла её, делала всесильной. Свет, свет! Хотя бы огонёк, как от спички! Только что ведь был, куда делся?! А ещё лучше – большое окно, во всю стену, от пола до потолка. Он бы смотрел в окно, разглядывал небо, землю, людей. Это отвлекло бы от мук. Вот бы увидеть что-нибудь. Дать работу глазам, отогнать боль, втиснуть её в дальний уголок тела, забыть…
Но у него не было ни глаз, ни тела.
Было только страдание.
Вдруг в этом сплошном чёрном страдании родился звук. Плакала какая-то женщина – тихо, жалобно, далеко-далеко. Он двинулся вперёд, устремился к плачу всеми мыслями, всей сутью. Временами рыдания затихали, и тогда он цепенел от ужаса, полагая, что потерял ещё и способность слышать – потерял всё. Но плач возобновлялся, и он с радостью летел туда, где плакали… Летел? А может, перемещался ползком, или катился, или бежал со всех ног? Определённо не бежал, ведь ног у него не было. Впрочем, неважно. Незначительно. Пренебрежимо мало. Он стремился к плачу, стремился, стремился…
Плач стал отчётливым и близким.
Кат открыл глаза.
Уже рассвело, но утро было пасмурным и неприютным. Солнце пряталось за слоистым туманом, будто устало от вида земли и не хотело на неё глядеть. Боль исчезла, растаяла вместе со сном, но плач, который вроде бы тоже приснился Кату, наяву не прекратился. Наоборот – стал громче.
Кат поморгал, приходя в себя, а потом всё вспомнил: как в него стреляли, как Энден собрал бомбу, как они отправились в путешествие. Вспомнил яму.
И понял – кто это плачет сейчас. Из-за чего плачет. По кому.
Он встал, добрёл до палатки и заглянул внутрь.
Энден лежал на брезентовом полу, маленький, жёлтый, с запрокинутой головой. Из-под одеяла торчала стиснутая в кулак рука. Глаза после смерти остались распахнутыми. Ирма, всхлипывая, пыталась их закрыть, ей почти удавалось, но, как только она отнимала пальцы, мёртвые веки медленно уползали вверх, и потухшие зрачки по-прежнему буравили пустоту.
Рядом, ссутулившись, сидел Петер.
Кат протиснулся в палатку и опустился на пол рядом с ним, ожидая вызванного магическим фоном прилива дурноты. Однако, как ни странно, труп не фонил. Совсем. Как будто сырая, порождённая ямой магия обладала разумом, и единственной её целью было убийство. Прикончив Эндена, она исчезла без следа.
Петер осторожно, словно боялся разбудить, погладил покойника по плечу.
– Мы же… – он выдохнул, собрался с силами. – Мы же ничего не могли. Не могли ведь, а?
Ирма прерывисто вздохнула. Энден лежал у её ног, непохожий на себя, храня странное выражение лица: словно вспомнил с нетерпением и досадой, что собирался сделать напоследок важное дело, но понял, что уже не успеть, да так и умер. Лампа лила на него из-под полога тусклый, ненужный свет.
– Ничего не могли, – пробормотал Петер, пряча нос в воротник куртки. – Ничего…
«Две настроечные рукояти и кнопка запуска, – вспомнил Кат. – Правая рукоять – расстояние, левая – время».
– Да, – сказал он сипло и откашлялся. – Но ещё кое-что можем.
XIX
Две с половиной тысячи лет живу я на свете, сын горшечника из
