Весною 1770 года татарам крайности еще не было; и на предложение Панина преемник умершего Крым-Гирея хан Каплан-Гирей отвечал (15 марта): «Объясняешь, что твоя королева желает прежние вольности татарские доставить, но подобные слова тебе писать не должно. Мы сами себя знаем. Мы Портою совершенно во всем довольны и благоденствием наслаждаемся. А в прежние времена, когда мы еще независимы от Порты Оттоманской были, какие междоусобные брани и внутри Крымской области беспокойства происходили, все это пред светом явно; и потому прежние наши обыкновения за лучшие нам представлять какая тебе нужда? В этом твоем намерении, кроме пустословия и безрассудства, ничего не заключается». Панин дал себе напрасный труд возражать хану. Гораздо сильнее, впечатлительнее возразил Румянцев Ларгою и Кагулом: татары зашатались, и раздвоение между ними ускорило желанное в Петербурге дело.
Татары, о которых идет речь, делились на собственно крымских, оседлых, и ногайских, которые под разными названиями кочевали на пустынных тогда берегах Азовского и Черного морей от Кубани до Днестра. Ногайцы не имели тех побуждений держаться Турции, какие имели собственно крымские татары, или имели их гораздо в слабейшей степени; магометанский интерес как вообще у кочевых среднеазиатцев, не преобладал между ними при неразвитости, крайней узкости сферы господствовали мелкие частные интересы. Мы хорошо знакомы с ними по русской истории XVI века. Тогда, будучи господствующим народом на Нижней Волге, служа для магометанского мира связью между Казанью, Астраханью и Крымом, обязанные защищать бусурманские юрты от напора европейско-христианского мира в лице России, они вследствие своих усобиц и корыстных стремлений выдали белому царю и Казань, и Астрахань. Когда один из их князей, державшийся Крыма и Турции, враждовал с Москвою другой говорил ему: «Твои люди ходят торговать в Бухару, а мои ходят к Москве; и только мне завоеваться с Москвою, то и самому мне ходить нагому, да и мертвым не на что будет саванов шить» — и вследствие этого сам предлагал Иоанну IV овладеть Астраханью. В описываемое время, прельщенные надеждою легкой добычи, они поднялись с Крым-Гиреем на Россию; но потом под Хотином дела пошли дурно; они принуждены были отступить к Пруту, нашлись в условиях необычных и истосковались по своим степям. В это время стали приходить к ним предложения от панинских агентов и производили сильное впечатление; до независимости, русского или турецкого покровительства им было мало дела: отчего не принять и русских предложений, если русское войско пропустит их назад на родные степи; предки их дружили же с Россиею, кормясь тем, что посылали табуны лошадей своих на продажу в Москву! Но пока они еще не двигались, боясь хана и турок; после же Ларги и Кагула медлить было нечего: и 25 июля, в тот самый день, когда Панин под Бендерами получил известие о кагульской победе, пришла к нему грамота от четырех едисанских и одного белгородского (аккерманского) мурзы с просьбою о дозволении пройти на крымскую сторону. Панин отвечал, что для получения этого дозволения татары должны объявить себя в протекции российской, отречься от подданства турецкого и прислать аманатов. 9 августа Панин донес в Петербург, что Едисанская, Буджацкая и Белгородская орды отступили от турецкого подданства, вследствие чего их перепустили в степь между Днестром, Бугом и Синюхою. Вслед за тем завели переговоры с Паниными крымские мурзы; но эти переговоры не повели ни к чему; хану, несмотря на сопротивление русских отрядов, удалось пробраться в Крым, где, впрочем, остававшиеся там ногаи, едичкулы и джамбулуки решили последовать примеру своих родичей, едисанцев: многие из них вопреки ханскому приказанию вырывались из Крыма для соединения со своими.
В первых числах октября канцелярии советник Веселицкий отправился для окончательного улажения делав Едисанскую орду, которой начальные люди стояли у реки Березани. Главный из едисанских мурз, Джан-Мамбет-бей, сообщил Веселицкому, что едичкулы и джамбулуки согласны отдаться в покровительство императрицы и уже отправили знатных мурз с письмами к Панину. «Мы, — говорил Джан-Мамбет-бей, — слово свое и ручательство в присоединении едичкулов и джамбулуков теперь исполнили, да и не поручились быв том, если бы по родству с этими ордами не были удостоверены в их единомыслии с нами; что же касается крымцев, то не худо бы его сиятельство (Панин) сделал, если б крымского мурзу несколько холоднее принял и приказал отвечать им, чтоб они свое письмо таким точно образом написали, как от них уже потребовано и как ногайцы в присяжном письме изъяснились, что в противном случае поступлено будет с ними как с неприятелями, без пощады; надобно пригрозить им огнем и мечом, потому что когда едичкулы и джамбулуки с едисанскими и буджакскими татарами согласились соединиться, то крымцы принуждены будут на все требования согласиться; и хана Каплан-Гирея почитать не следует». Подобные же вести привез толмач Кутлубицкий, который в конце года отправлен был в самый Крым. Приехав в Бакчисарай, Кутлубицкий обратился к жившему там едисанскому мурзе Темир-султану; Темир-султан был в единомыслии со своими; и когда Кутлубицкий спросил его, нет ли между крымцами злого умысла против России, то мурза отвечал: «Можно ли крымцам помышлять о чем-нибудь вредном против России, когда по уходе Едичкульской и Джамбулуцкой орд из Крыма остались они такими слабосильными? Я за тем единственно и живу в Бакчисарае, чтоб склонить крымцев к принятию тех же условий, на каких прочие орды вступили в дружбу и союз с Россиею». Но старания Темир-султана оказались напрасными. Порта и преданные ей крымцы приняли свои меры: не надеясь, чтобы хан Каплан-Гирей имел достаточно энергии, необходимой в таких опасных обстоятельствах, султан сменил его и прислал на его место Селим-Гирея. Россия должна была оружием принудить крымцев к тому, на что ногайцы так легко согласились добровольно.
Но в то время как победы Румянцева произвели этот раскол между татарами и заставили хана очистить главную сцену военных действий и спешить в Крым, приходили известия о блистательных успехах русского флота, отправленного с целию помогать восстанию турецких христиан. Мы видели, с какими затруднениями было сопряжено плавание эскадры Спиридова. Из семи кораблей и осьми разных других судов, вышедших из Кронштадта 26 июля, в конце декабря 1769 года у острова Минорки собралось только четыре корабля и четыре мелких судна. Болезни продолжали свирепствовать и похищать значительное число людей. Граф Алексей Орлов с нетерпением дожидался в Ливорно прибытия эскадры и отправил к ней навстречу в Порт-Магон брата своего Федора Григорьевича; но только в начале февраля 1770 года явились в Ливорно один корабль, один фрегат и один пакетбот, выдержавшие сильную бурю. Из этих судов пакетбот «Почтальон» сел на мель, и по этому поводу граф Орлов писал императрице: «„Почтальон“ сел на мель, и тому уже недели две, и по сековое время стащить не можем, употребляя всевозможные средства. Признаюсь чистосердечно, увидя столь много дурных обстоятельств в оной службе, так: великое упущение, незнание и нерадение офицерское и лень, неопрятность всех людей морских, волосы дыбом поднялись, а сердце кровью облилось. Командиры не устыдились укрывать недостатки и замазывать гнилое красками. Дошли до того, что ни провианту, ни денег у себя ничего не имеют. Признаться должно, что есть ли бы все службы были в таком порядке и незнании, как и эта морская, то беднейшее было (бы) наше отечество; но скажу и то, надеемся теперь уже крепко, что дурноты все уже миновались и все теперь пойдет. Таковы-то наши суда, есть ли б мы не с турками имели дело, всех бы легко передавили, не нужно б было много с ними драться, а только за ними гнаться, они бы из гавани не выходили по незнанию офицеров. Я расспрашивал офицеров о барбарейских, не имели ли они случая где ни на есть с ними свидеться? Со вздохом отвечали: благодарим Господа, что они в таковую погоду не ходят! Я от сердца смеялся и, рассказав им допрямо обо всем, притом стыдя их — так низко мыслить не годится российским офицерам и воинам, говорил. Недостаток есть велик в лекарях и их помощниках, я стараюсь их приискивать. Я намерен всеми способами домогаться, чтоб все морские убытки возвратить».
Возможность успеха заключалась именно в том, что главные деятели не приходили в отчаяние от неудачи, от затруднений. «Надеемся крепко, что дурноты все уже миновались и все теперь пойдет», — писал Орлов; и в ответах Екатерины выражалась та же уверенность, что «все пойдет». «Что же делать, — писала она, — впредь умнее будут. Ничто на свете нашему флоту столько добра не сделает, как сей поход. Все закоснелое и гнилое наружу выходит, и он будет со временем круглехонько обточен». Кроме отправленной еще осенью 1769 года эскадры под начальством контрадмирала Эльфинстона, состоявшей из трех кораблей, двух фрегатов и трех разных судов, Екатерина в январе 1770 писала Орлову, что на весну готовит еще несколько кораблей: «Одним словом, что могу, то и сделаю. Мне ныне тем легче сделать помощь кораблями и людьми, потому что у наших белобрысых соседей (шведов) орудия осеклись». Неудача кн. Долгорукова в Черногории также не смутила Екатерины. «Происшествие черногорское с нашим ген.-майором кн. Долгоруковым, по-видимому, недостойно большого уважения, ибо главные действия должны произойтить от христиан собственных подданных нашего вероломного неприятеля. Да пускай бы и тут веками порабощения и коварства развращенные греки изменили своему собственному благополучию: одна наша морская диверсия с подкреплением оной маинскими портами или занятием другого какого надежного места для морского прибежища уже довольны привести в потрясение и в ужас все турецкие в Европе области и тем самым прославить и возвести еще на высшую ступень почтения к силам и могуществу нашей империи». Екатерина исполнила свое обещание: в июле отправилась из Ревеля эскадра под начальством контр-адмирала Арфа, призванного из датской службы «по отличному его искусству и практике в военной морской службе». На этой эскадре отправили с лишком 2500 человек пехоты, в том числе 500 человек гвардии Преображенского полка. Денег не жалели: архипелажская экспедиция в 1769 и 1770 годах стоила около 1900000 рублей.
