Ксюша не родилась. Ирма – так зовут это наваждение. Он с ней уже лет двадцать вместе работает, и чем дальше, тем острее и
трагичнее – его слово – понимает, что они созданы друг для друга, физически и духовно. У него сотня друзей, но только с ней он не чувствует себя одиноким… У меня тогда уже была отдельная квартира. И он ко мне неожиданно явился с небольшим чемоданом… Я эту любимую им женщину знаю, говорил отец. Однажды я переводил на английский ее доклад. Она очень серьезный ученый и доктор наук. Она замужем, и у нее от мужа двое детей… Долгое время они скрывались от всех. И это, конечно же, грех. Но еще больший грех жить с нелюбимым человеком, лгать ему и своим уже взрослым детям… Поэтому он собрал вещи, ушел от моей мамы, пришел к Ирме… А она испугалась, расплакалась и попросила его уйти. Она заявила, что нельзя строить счастье на несчастье других близких людей. Что это, как она выразилась, «травмирует детей». Что она боится за своего бедного мужа: он, мол, «не вынесет удара и может наложить на себя руки»… «Но мне-то что теперь делать, Димка?!» – повторял этот растерянный, раздавленный и какой-то заурядно-банальный человек, лишь внешне похожий на моего решительного, остроумного, неповторимо-великолепного!..
Митя обернулся к реке, пошарил в той стороне взглядом и продолжал:
– Утром я ему посоветовал на неделю, на две уехать в Грузию. Он ее очень любил, и у него там было много прекрасных друзей. Он радостно уцепился за эту идею и прямо уехал в аэропорт. А я отправился к маме… По дороге я подготовил, так сказать, перевод. Он мне показался удачным. Мол, эту ночь отец провел у меня. Мы с ним всю ночь разговаривали, и я понял, что у него от перенапряжения на работе произошел своего рода нервный срыв. Посему я отправил его в Грузию, чтобы он там отдохнул и привел себя в норму… Я приготовился к слезам и проклятиям. Но мама встретила меня нарядной и какой-то торжественной. На ней было ее любимое желтое платье. Оно ей совершенно не шло, но она считала, что оно ей идет лучше других нарядов… Я пересказал ей свой перевод. И под конец так вдохновился, что даже спел ей начало нашей с отцом любимой песенки: «Однажды русский генерал вдоль по Кавказу проезжал…» Это из фильма «Не горюй!»… Мама выслушала меня, не останавливая. А потом сказала: «Ты, как и твой папаша (она впервые назвала отца «папашей»), вы всегда лучше других знаете, что правильно и что неправильно. Но я-то, в отличие от вас, не сомневалась, что эта женщина его выставит за дверь. Она его совсем для другого держит. Поэтому я приготовила обед и ждала его обратно. А ты взял и отправил его в Грузию. И он туда с ней полетел. Я звонила ее мужу. Он сказал, что она якобы в командировке… Кто тебя просил лезть не в свое дело?»… Она эти слова произносила, словно декламировала. И, несмотря на свое желтое платье, мне показалась очень красивой… Больше мы ни слова не сказали друг другу. Но я хорошо помню, что я вдруг подумал: «Бедный мой папа. Как ему, наверное, было с ней холодно».
Митя осторожно сел на пенек. Костерок почти выгорел. Трулль замер и не шевелился.
– Отец вернулся из Грузии загорелый и отдохнувший. О том, что произошло, не упоминалось. Словно и не было никогда. У нас с мамой в наших отношениях ничего не изменилось. Разве что заметно усилилась ее нежность к Ксюше. Раньше мама сдерживала свои особые чувства и, когда мы были втроем – она, я и Ксения, – старалась уделять одинаковое внимание мне и моей сестре. Теперь же, стоило Ксенечке дать ей хотя бы малейший повод, радостно откликалась, отвлекаясь, отворачиваясь, в середине разговора со мной уходя к своей ненаглядной… Отец по-прежнему часто ездил в командировки, по-прежнему по субботам и воскресеньям работал в институте у себя в кабинете. Когда он бывал дома, мама кормила его, ложилась с ним в постель, перед тем как заснуть, под своим ночничком читая духовные книги. Когда отец с ней заговаривал, внимательно слушала и рассудительно отвечала. Но сама ни о чем не расспрашивала и разговора не затевала… Вместе они несколько раз сходили на концерт, в которых Ксюша участвовала…
– Года через три, – продолжал Дмитрий Аркадьевич, – у мамы обнаружили рак. Операцию провел лучший в то время светила-хирург. Всю дрянь из мамы тщательно удалили. Но еще через несколько лет появились первые метастазы, а с ними – новая операция, теперь уже с химией и лучевой… И мама начала умирать. Она знала, что умирает. Она еще до своих метастаз объявила своей ближайшей подруге, Евгении Васильевне – той самой, которая учила меня шведскому, – мама ей объявила, что у нее скоро начнется болезнь, от которой ее уже никто не вылечит… За месяц до смерти маму положили в одну из лучших больниц, в отдельную палату. Я в это время, как назло, работал в Германии. А когда, вернувшись, пришел к маме в больницу и стал извиняться, она меня начала успокаивать: «Со мной тут почти все время живет Ксенечка»… Сестра, кстати, сразу же прервала гастроли и легла в мамину палату… «А когда я Ксенечку выгоняю домой отсыпаться, – продолжала мама, – я смотрю на ворон за окном. Они тут особенные. Мы с ними часто разговариваем. На нашем с ними особом языке»… Видно было, что она сильно страдает. Сидя у ее постели, я не мог отделаться от мысли – очень жестокой, хотя и естественной… А мама будто прочла эту мысль и сказала: «Потерпи, Митя, немного. Я скоро умру». И она назвала день своей смерти… За неделю до своего конца, когда Ксюша пошла погулять на улицу, мама мне объявила: «Я к боли привыкла. Всю жизнь я ее терпела. Очень больно, Митя, когда ты любишь, а тебя не любят… Но твой отец просто не мог меня любить. Для этого ему надо было отказаться от своего эгоизма… И ты меня не любил. Потому что ты его сын, а не мой»… Я изо всех сил принялся переубеждать ее. «Помнишь, как мы с тобой занимались английским?!.» А она покачала головой и говорит: «Это мне наказание за мой грех». – «Какой еще грех?!» – «Когда я была тобой, Митя, беременна, врачи меня запугали, и я собиралась сделать аборт. И если бы не отец, который силой увел меня из больницы… Ты и в этом смысле
