— Я сказала Беки и Эмме, что мне нужно возвратиться домой к половине двенадцатого.
Сара ушла. Она все еще была примерным ребенком, несколько неуклюжим и нескладным, по-детски очень наивным для своих семнадцати лет, невзирая на умную головку, и Энни опасалась, что мужчины могут воспользоваться ее наивностью. Очки подчеркивали детские черты ее лица и широко распахнутые голубые глаза. Как же она будет учиться в университете?
Вздохнув, Энни переключила внимание на Дэниела. Ему было не место в пабе, однако вряд ли хозяин заведения догадался, что этому красавцу ростом шесть футов и с низким голосом исполнилось всего пятнадцать лет. Если бы Энни попыталась увести сына оттуда насильно, он бы заявил, что она сделала из него посмешище. Однажды так и случилось, когда в прошлом году Энни обнаружила Дэниела курящим за гимнастическим залом в школе Гренвиля Лукаса.
— Что теперь подумают мои одноклассники? — сердито произнес он, когда она прогнала его домой. — Ни одна мать не приходит в школу, чтобы шпионить за своим ребенком.
— Вообще-то я пришла сюда, чтобы увидеться с миссис Петерс и посоветоваться с ней насчет Сары, — сказала Энни в свое оправдание. — Я наткнулась на тебя совершенно случайно.
— Завтра в классе я не смогу поднять голову от стыда.
С тех пор Дэниел вырос еще на шесть дюймов и стал носить обувь десятого размера. Подобно Мари он, похоже, повзрослел раньше времени. Ему был крайне необходим отец, который держал бы его в узде. Интересно, как бы Лаури справлялся со своим сыном-переростком? У Энни было такое чувство, словно покойный муж переложил на ее хрупкие плечи весь груз ответственности.
Энни как раз ополаскивала чашку, когда в кухню вошла Дон Галлахер. Она больше не была стройной и уже не имела, как прежде, черной копны волос. За эти годы она сильно поправилась и стала совсем седой. Женщина с завистью окинула Энни взглядом с головы до ног.
— Держу пари, ты по-прежнему носишь платье, в котором была у меня на свадьбе. Я бы, наверное, и на нос не смогла бы натянуть свой свадебный наряд. — Дон похлопала себя по широким бедрам. — Как там Мари?
— Она на съемках в Америке.
Если верить отзывам критиков, молодой режиссер, о котором так пренебрежительно отозвалась когда-то сестра Энни, оказался на самом деле юным гением. Он снимал Мари в своих следующих фильмах, поскольку ему нравилось брать знакомых актеров на роли второго плана. К сожалению, фильмы оказались неприбыльными и так и не вышли в большой прокат, поэтому Энни не видела ни одного их них.
— Америка! Вы обе преуспели — Мари снимается в фильмах, а у тебя свой магазин. Дот сказала, что твои дела пошли в гору. Как называется твой магазин? Я все хочу прийти и что-нибудь у тебя купить.
— Он называется «Пэчворк», но боюсь, там слишком высокие цены.
Теперь платья и костюмы, сшитые Энни, стоили свыше тридцати фунтов.
Вздохнув, Дон обвела взглядом убогую комнату.
— Помню, как в день свадьбы я пришла сюда, чтобы выпить две таблетки аспирина, у меня голова тогда просто раскалывалась.
— На твоей свадьбе гости выплакали все глаза.
— Наверное, они чувствовали, чем все обернется, — с горечью произнесла Дон.
— Что ты хочешь этим сказать, милая? — спросила Энни удивленно.
Дон и Томми всегда казались очень счастливой супружеской парой.
— Только ни слова Дот, я не хочу, чтобы она узнала об этом, пока все не закончится. Дело в том, что мы с Томми разводимся.
— Этого не может быть!
— Энни, дорогая, он уже много лет крутит роман с другой женщиной. Он пообещал, что не бросит меня до тех пор, пока дети не станут самостоятельными. А поскольку Иан на Рождество женится, мой супруг решил, что настало время уходить. — Дон взглянула на свое отражение в потемневшем зеркале. — Эти Галлахеры — очень ветреный народ. Мне нашли замену помоложе.
Во время последнего вальса Энни сидела рядом с Дот и Бертом. Ей было не с кем танцевать. Она, конечно же, могла бы привести Криса, однако использовать его лишь в качестве партнера по танцам было нечестно. Да и вообще, он наверняка решил бы…
— Я смотрю, Майк снова танцует с Сильвией. — В глазах Дот засверкали озорные огоньки. — Он теперь куда более завидный жених, чем раньше. Мой сын скоро станет миллионером. — Она хмыкнула. — Делиа ушла домой в гневе, чему я, кстати сказать, очень рада. И вообще, я никогда не любила этих елейных женщин с нежно-розовой кожей, как миссис Тэтчер.
— Ты опять за свое, милая! — строгим голосом сказал Берт. — Не накручивай себя из-за всяких пустяков.
— Пожалуйста, только не надо снова упоминать о миссис Тэтчер, тетушка Дот! — застонала Энни.
— Вообще-то я терпеть не могу эту женщину. Придя к власти, она сказала, что уменьшит налоги, и чем все закончилось? Налог на добавочную стоимость увеличился вдвое. А еще она собирается приручить профсоюзы, так ведь? Что ж, посмотрим, что у нее из этого получится!
— Ей наверняка удастся это сделать, дорогая. — Берт печально покачал головой. — Безработных становится все больше.
— Вся страна окажется на коленях, если миссис Тэтчер будет гнуть свою линию, не считая, конечно, высокопоставленных шишек.
— Тетушка Дот, пожалей ты свою душу!
— Да черт с ней, с душой! Если я не могу высказать свое мнение о человеке, к которому испытываю отвращение и ненависть, тогда меня уж точно можно считать покойницей. Хотя отправляться на тот свет прежде этой женщины у меня нет ни малейшего желания. Эти консерваторы ни за что не пройдут на следующих выборах.
Берт скорчил гримасу, взглянув на Энни за спиной своей жены. Желая хоть как-то отвлечь внимание Дот, он сказал:
— Ну разве малышки Сильвии не загляденье? Одна брюнетка, а другая блондинка.
Как ни странно, его попытка удалась.
— Эта старшенькая цветная, Энни? — спросила Дот. — Она выглядит так, словно в ее кровь опустили кисть с дегтем.
— Не знаю, — солгала Энни.
Семилетняя Жасмин и Ингрид, младше сестренки на два года, были такими же красивыми, как их мать.
Дот замолчала, наблюдая за танцующими. На самом деле Энни считала, что лейбористы заслужили поражение на прошлогодних выборах, хотя ей и в голову не пришло бы сказать такое.
Зимой профсоюзы совсем ополоумели: гробокопатели устроили забастовку в Ливерпуле, поэтому простой люд не мог хоронить умерших. Разумеется, Энни как обычно раздавала листовки и агитировала, стоя под брезентовым навесом, чувствуя, однако, что делает это в поддержку уже проигранного дела.
Последний вальс подошел к концу, и Томми предложил поприветствовать именинницу троекратным «ура!»
