— Будет исполнено, сир, — склонил голову и другой давний сподвижник великого полководца. — Может быть, оставить его там на одном из самых ответственных участков?
Император понял, что это могло означать неминуемую гибель гусарского капитана.
— Не следует усердствовать более, чем вас о том просят, князь, — раздраженно произнес император. — Мне еще понадобятся офицеры в русском походе. Я считаю, что наглость этого молодого человека в боевой обстановке непременно обернется храбростью и мужеством, которые вскоре окажутся так необходимыми моей Франции.
— Кстати, о русских, сир. — Савари указал кивком на окно кареты. — Здесь, в Ахене, как мне доносили мои люди, находится на излечении полковник Каблуков. Я приказал собирать о нем все, бросающееся в глаза. Между прочим, прошу прощения, сир, и он пользуется благорасположением ее императорского высочества княгини Боргезе. Так сказать, еще с Парижа вхож в ее дом.
Тон, которым это было сказано, и выражение лица министра полиции говорили: нет, ваше величество, вы не правы, упрекая меня в нерадивости. Я и мои люди никому не попустительствуют и знают все, что может вас заинтересовать. Разве не мы напали на след графа Монтрона, который, прикрываясь покровительством княгини, свел сомнительные знакомства с ее фрейлинами и стал в их обществе своим человеком? Однако сие — деликатная штука, жизнь императорской сестры! Это ведь нами, полицией, была избрана формулировка: «сомнительная связь с фрейлинами». А связь-то была с нею, с ее императорским высочеством! И то наш доклад вызвал гнев вашего императорского величества. Куда ж было вновь соваться с сообщениями по поводу Канувиля, гусарского капитана, да и этого русского Каблукова?
— Вы говорите о Каблукове? — вернулся к сообщению министра Наполеон. — Можно сказать, я его знаю давно, еще с Аустерлица. Помните, это он доставил мне из Петербурга Тауриса и Коко. В отличном состоянии доставил! Что же касается его пребывания на водах — у него, насколько помню, старая рана. Ну а мое распоряжение о том, чтобы русских принимать во всех знатных домах, кажется, я пока еще не отменял.
— Простите, ваше величество, об этом русском я — к слову, — попытался дать как бы обратный ход министр полиции.
— Нет уж, герцог Ровиго, вы не юлите, — остановил его император. — Я не намерен вмешиваться в дела вашего ведомства. Надо — так следите! Что же касается гусарского капитана, распорядитесь, Бертье, не затягивать дела.
Гроза разразилась нежданно. На следующий день Канувиль вынужден был оставить курорт и скакать в Париж. Оттуда — в штаб при его католическом величестве короле Испании Жозефе Бонапарте. Отчаянию Полины не было предела.
— Чьи это козни, кто завидует мне? — Рыдала она, не скрывая слез отчаяния в присутствии Каблукова. — Ради всех святых, хоть вы-то, полковник, не оставляйте меня! Надеюсь, что вас не коснется гнев моего брата?
Она не скрывала, что гроза исходила от брата-императора. Он знал, насколько она избалована и своевольна. Не одобряя многих ее прихотей, которые, безусловно, выводили его из себя, до поры до времени он все же прощал ей фривольное поведение.
Кто только не увивался вокруг княгини Боргезе и в Нейли, и на различных курортах, куда она постоянно наезжала во все времена года. Если была зима, направлялась в Ниццу, летом — в Пломбьер, где не было так душно, как в пыльном Париже. Глубокой осенью, как теперь, с наслаждением проводила время в Ахене. И повсюду не было недостатка в спутниках — от знаменитого актера Тальма до возникавших невесть откуда почти в каждой поездке все новых и новых молодых и прелестных херувимчиков с эполетами капитанов и даже лейтенантов.
Кумир парижской публики Тальма — уже далеко за пятьдесят — еще с юности был другом генерала Бонапарта, своего давнего поклонника. Но сейчас его роль никак не могла устроить императора. Поэтому Полина, всячески стараясь скрыть от брата свое очередное сердечное увлечение, делала вид, что в ней вдруг проснулась неудержимая тяга к сцене и она решила брать уроки у несравненного маэстро.
Многих своих обожателей она старалась публично связать с именами фрейлин собственного двора, чтобы не так уж густо падали на нее, особу императорской фамилии, зловещие тени сплетен и пересудов. Но не с детьми же она имела дело, эта своенравная притворщица! Никакие ее ухищрения не могли обмануть досужую до чужих тайн людскую молву и, конечно же, как мы видели, наблюдателей Савари.
Так недавно в свите княгини молва обнаружила графа Филиппа Франсуа Казимира Монтрона. Ровесник ее брата-императора, а значит, на одиннадцать лет старше Полины, он обладал славой не только головокружительного обольстителя, но и персоны с загадочным и даже не совсем чистым прошлым. Когда-то ярый роялист, офицер королевской гвардии, он бежал в Англию, прихватив с собою одну из восхитительных женщин Парижа, герцогиню Флюри. Об их романтических странствиях поэт Шенье сложил даже стихи, придав ореол романтики юному авантюристу.
По возвращении во Францию блудного сына ждала тюрьма. Однако вскоре у него нашелся всемогущий заступник — Талейран, вызволивший его на свободу и на первое время снабдивший деньгами. Монтрон стал играть на скачках и, говорят, составил кое-какой капитал. Тем не менее основные его подвиги связывались с именами красавиц из высшего света.
Женни Милло, одна из фавориток княгини Боргезе, вероятно, и оказалась вначале очередным увлечением красавца графа. Однако вскоре весь Париж начал говорить о тайной связи ловкого проходимца с сестрой императора.
Имя авантюриста, поставленное в ряд с честью императорского дома, не могло не взорвать Наполеона. Он, как это ни было ему досадно и неприятно, поручил Савари выследить проходимца и арестовать. В результате Монтрона и мадам Милло выслали из столицы. Полине брат пригрозил тем, что вынужден будет отправить ее в Италию, в одно из принадлежащих ей имений.
В силах ли был даже он, могущественный властелин полумира, устоять перед слезами, ловкостью и хитростью своей милой и лукавой сестры? Ее раскаяния и, казалось, чистосердечные уверения смягчили сердце Наполеона, и гроза на тот раз прошла стороной.
Но вот появился Канувиль. Несдержанный на язык молодой смазливый капитан сразу обратил внимание так охочей до чужих секретов публики своим бахвальством и развязностью.
— Красивая женщина — это крепость, которую надо брать штурмом, — хвастался среди друзей Канувиль, всякий раз прозрачно намекая на свою связь с одной из самых высокопоставленных дам.
Что было для Полины существование без бесконечной череды увлечений? После потери Монтрона даже Канувиль ее не всегда мог утешить. Когда за ней волочится бесконечный шлейф, а она каждый день отдаст предпочтение новому избраннику, — вот ее привычное состояние. А тут — еще и дала брату слово. Помните, как она сетовала на свое одиночество Чернышеву и Каблукову в Сен-Жерменском лесу? Ныне ее лишили и Канувиля, и она оказалась действительно теперь как пташка-пленница в золоченой клетке.
