Читаем без скачивания Желтоглазые крокодилы - Катрин Панколь

«Но я же буду работать, тебе не так уж много придется делать… Займешься бухгалтерией».

«Она не хочет уезжать одна, — думал он. — Я стал мужчиной для эскорта — чуть ли не жиголо».

Он во всем сомневался. Энергию черпать было неоткуда. Ездил в Момбасу, в кафе «Крокодил», и там за стойкой проклинал черных, белых, желтых, климат, дороги и еду. Снова начал пить. «Я как севшая батарейка», — думал он, выискивая во тьме желтые глаза крокодилов. Ему казалось, что в них сквозит ирония. Мы сделали тебя, старик. Посмотри, на что ты стал похож, человеческое отребье. Ты тайком пьешь, ты равнодушен к жене, на Рождество ты ешь вапити. Легкая добыча! Он бросал в них камни, но те отскакивали от блестящих жирных панцирей. Веки зверей не шевелились, и желтые огоньки светились в глубине глаз, сощуренных, узких, как слащавая улыбка.

«Мерзкие твари, мерзкие твари, всех удавлю!» — злился он, думая, как бы их разом взять и уничтожить.

Какая раньше была чудесная, тихая жизнь. Тогда, в Курбевуа.

Он скучал по Жозефине. Скучал по девочкам. Иногда вспоминал о дверном проеме в кухне — когда стоял, прислонившись к косяку. Он гладил деревянный наличник и мысленно возвращался в Курбевуа. Кур-бе-вуа. Слоги звенели, как волшебные колокольчики. Они звали в путь, как раньше Уагадугу, Занзибар, Кабо-Верде или Ультима-Эсперанса. Вернуться в Курбевуа. А что такого, он же уехал всего два года назад…

Как-то вечером он позвонил Жозефине.

Автоответчик предложил ему оставить сообщение. Он с удивлением посмотрел на часы. Во Франции час ночи. Повторил попытку на другой вечер. То же самое. Повесил трубку, не оставив сообщения. Потом он позвонил утром, и Жозефина ответила. После банальных приветствий он спросил, можно ли поговорить с девочками. Жозефина сказала, что они уехали на каникулы.

— Ты помнишь, мы говорили об этом. Каникулы поздно в этом году, в конце февраля. Они поехали на Мюстик…

— Ты отправила их одних?

— Они с Ширли и Гэри…

Внезапно ему в голову пришел еще один вопрос:

— Жози, ты что, не ночевала сегодня дома? И вчера! Я звонил, мне никто не ответил…

Молчание на другом конце провода.

— У тебя кто-то есть?

— Да.

— Ты влюблена?

— Да.

— Это хорошо.

Снова молчание. Долгое молчание. Потом Антуан заговорил:

— Рано или поздно это должно было случиться…

— Я не то чтобы нарочно искала. Наоборот, думала, что больше не способна кем-либо заинтересоваться.

— И все же… Ты чудо, Жози.

— Ты мне это раньше нечасто говорил.

— «Счастье узнаешь по шуму крыльев, когда оно улетает». Кто это сказал, Жози?

— Не знаю. Ты как сам?

— Работы выше крыши, но в целом ничего. Заканчиваю выплачивать кредит в банке, скоро начну слать деньги вам с девочками. Дела идут получше, знаешь. Я наконец оправился.

— Рада за тебя.

— Береги себя, Жози.

— И ты, Антуан. Я скажу девочкам, чтобы позвонили тебе, когда вернутся.

Он повесил трубку. Вытер лоб. Взял с полки бутылку виски, открыл ее и прикончил в ночи.

6 мая, около шести утра, Жозиана ощутила первую схватку. Она вспомнила советы, полученные на курсах подготовки к родам, и начала замерять время между схватками. В семь она разбудила Марселя.

— Марсель! Я думаю, все. Младший пошел.

Марсель подскочил, ничего не соображая, как поверженный боксер, пробормотал: «Точно пошел? Он пошел, ты уверена, мусечка? О Боже! Пошел…» Встал с кровати, нашарил очки, опрокинул стакан воды на ночной столик, выругался, сел, еще раз выругался и с растерянным видом повернулся к Жозиане.

— Марсель, не суетись. Все готово. Я оденусь, соберусь, ты возьмешь сумку — там, возле шкафа, выведешь машину, и я спущусь…

— Нет! Нет! Ты не будешь спускаться одна, я спущусь с тобой.

Он быстро ополоснулся в душе, побрызгался туалетной водой, почистил зубы, причесал рыжий венчик волос вокруг лысины, на мгновение озаботился проблемой выбора между голубой рубашкой и голубой рубашкой в тонкую полоску.

— Я же должен быть красивым, мусечка, самым красивым…

Она с нежностью посмотрела на него и ткнула пальцем в первую попавшуюся.

— Ты права, я в ней как-то моложе, свежее… А галстук, мусечка, я хочу его встретить в галстуке!

— Может, галстук-то не надо…

— Надо, надо…

Он снял с вешалки три на выбор, показал ей. Она опять выбрала наугад, и он радостно надел его.

— Я не знаю, как это тебе удается сохранять самообладание! Я боюсь, что умом тронусь. Все хорошо? Засекла время между схватками?

— Ты ванную освободил?

— Да. Иду к машине, а потом поднимусь за тобой. Ты сиди, не дергайся, ладно? Мало ли что может случиться.

Он вышел на улицу и поднялся, потому что забыл ключ от машины. Вышел, опять вернулся: не помнил, где припарковал ее накануне. Она успокоила его, погладила по голове, напомнила, где стоит машина, и он опять побежал, теперь почему-то на кухню.

Жозиана расхохоталась. Он возмущенно повернулся к ней:

— Я ждал этого момента тридцать лет, мусечка, тридцать лет! Не смейся надо мной. Боюсь, не смогу вести машину.

Они вызвали такси. Марсель засыпал рекомендациями шофера, отца восьми детей, и тот насмешливо поглядывал на будущего папашу в зеркальце заднего вида.

На заднем сиденье Марсель обнимал Жозиану, обхватив ее, как дополнительный ремень безопасности. Он повторял: «Ты как, мусечка, как ты?», вытирал вспотевший лоб и дышал часто, как пес на жаре.

— Это мне сейчас рожать, Марсель, не тебе.

— Я плохо себя чувствую! Меня сейчас вырвет.

— Только не в моей машине! — воскликнул шофер такси. — Мне еще целый день работать!

Он остановился. Марсель постоял в обнимку с каштаном, чтобы прийти в себя, и они поехали дальше, в клинику Мюэтт. «Мой сын родится в элитном районе, в самой лучшей, самой дорогой, самой шикарной клинике», — так решил Марсель. Он заранее заказал палату люкс, с огромным балконом и ванной, просторной как приемная посла.

У клиники Марсель протянул шоферу купюру в сто евро. Шофер заворчал, что у него с утра нет сдачи.

— Да мне и не надо сдачи! Это все вам. Первое путешествие моего сына в такси!

Шофер обернулся и ответил:

— Ну надо же… Я оставлю вам мой номер телефона, звоните мне каждый раз, как поедете рожать.

В двенадцать тридцать маленький Марсель Младший издал свой первый крик. Счастливого отца подхватили — он от волнения потерял сознание — и вынесли из зала. У Жозианы сперло дыхание, когда ей на живот положили сына — мокрого, грязного, липкого. «Какой он красивый! Какой большой! Какой сильный! Вы когда-нибудь видели такого красивого ребенка, доктор?» «Никогда», — ответил врач.

Очухавшись, Марсель явился перерезать пуповину и первым искупать сына. Он так рыдал, что не мог разобраться — как же одновременно держать сына и вытирать глаза. Но отдавать тоже не хотел.

«Это я, это папа, малыш мой. Узнаешь меня? Ты видела, мусечка, он узнал мой голос, он повернулся ко мне, он даже перестал брыкаться. Мой сын, красавец мой, мой великан, мой любимый! Ты увидишь, какую мы с мамой устроим тебе красивую жизнь! Будешь жить, как прынц крови! Но и работать тоже придется, потому что в нашем мерзком мире, если ты не рвешь подметки на ходу, ты никто, — не волнуйся, я тебя научу. Оплачу тебе лучшие школы, у тебя будут лучшие портфели и книги все в золотых переплетах. У тебя будет все, сынок, все будет! Заживешь, как Король-Солнце. Будешь царить над всей землей, потому что Франция сейчас такая маленькая, такая усохшая. Только французы еще способны считать себя властителями мира! Вот увидишь, сынок, мы с тобой урвем изрядный кусок, даже не сомневайся».

Жозиана и акушер улыбались, слушая его.

— Вашему сыну можно позавидовать. Как назовете?

— Марсель, — проревел Марсель Гробз. — Как меня. Он прославит это имя, вот увидите!

— Наверняка…

Мать и младенца подняли наверх, в палату. Марсель не хотел уходить.

— Ты уверена, что нам его не подменят?

— Да брось! Ему же надели браслетик. Да и вообще это невозможно, ты на него посмотри! Он же копия ты, один в один!

Марсель приосанился и пошел еще разок взглянуть на маленького Марселя в колыбельке.

— Надо заявить в мэрию, зарегистрировать его. А я хочу отдохнуть, устала…

— Ох! Прости, мусечка! Мне не хочется уходить, ты же знаешь, я боюсь, вот уйду, и окажется, что мне все это приснилось.

— Ты звонил на работу, предупредил их?

— Я позвонил Жинетт и Рене, они тебя крепко целуют. Уже достали шампанское и ждут меня, чтоб отпраздновать. Я скоро вернусь. Если вдруг чего случится, звони, ладно, мусечка?

Он сфотографировал сына, хорошенького, вымытого, чистенького, который лежал в своем белом комбинезончике, и ушел, путая двери.

Жозиана наконец смогла вволю порыдать от счастья. Она долго плакала, потом встала, взяла на руки малыша и заснула, прижав его к себе.