она кивком головы указала на того самого офицера с каменным лицом, который возглавлял стражу. — Все приказы отныне исходят только от меня и подтверждаются печатью регента! Комендантский час наступает с заходом солнца. Любое неповиновение будет караться на месте как государственная измена!
Она выпрямилась во весь рост, и её фигура, освещённая закатным светом, падающим из окон, казалась монументом абсолютной, безраздельной власти.
Глава 70
Тан Лань стояла неподвижно, пока Императрица оглашала свои указы. Каждое слово о «заговоре» и «обысках» вбивало новый гвоздь в крышку гроба, в котором оказывалась всякая оппозиция. «Началась чистка», — беззвучно пронеслось в её голове с леденящей ясностью. Под предлогом поиска убийц Императрица получила карт-бланш на уничтожение любого, кто посмеет усомниться в её новой власти.
Когда первая волна шока схлынула, и вокруг тела императора засуетились слуги и придворные лекари, Тан Лань осмелилась сделать несколько шагов вперёд. Один из лекарей, пощупав пульс и приоткрыв веко покойного, лишь безнадёжно покачал головой. Было понятно и без слов — Сын Неба мёртв.
Но пока другие видели лишь смерть, Тан Лань всматривалась в её детали. Её взгляд скользнул по лицу отца, застывшему в маске не столько боли, сколько глубочайшего изумления, будто он до последнего не верил в происходящее. А затем она увидела его руки. Ту самую, что держала кисть, и её пальцы, которые теперь были скрючены и пронизаны той самой, медленно ползущей синевой. И в памяти Снежи, как вспышка, возникло воспоминание, далёкое и жуткое.
Это было на юге Российского дальнего востока, почти граница с Китаем, на далёких, продуваемых влажными ветрами окраинах, куда её клан направил её для выполнения заказа. Небольшая деревушка, утопавшая в рисовых полях, была охвачена тихой паникой. Люди умирали один за другим с странными симптомами: онемение конечностей, синеватая кожа и та же маска недоумения на лицах. Местные шаманы шептались о проклятии, но не могли его снять.
Снежа, тогда ещё молодая, но уже опытная охотница на нечисть, провела расследование. Она нашла старую, полуразрушенную кумирню на окраине деревни, где местный отвергнутый жрец практиковал тёмные ритуалы. Он не травил людей ядом в привычном понимании. Он творил Гу* — древнее проклятие, заключавшееся в подселении в тело жертвы особой, искусственно выведенной ядовитой сущности, невидимой глазу. Эта сущность пожирала жизненную силу изнутри, а её проявлением на физическом плане были те самые симптомы — онемение и синева. Это была не просто отрава; это была магия, живое зло, вселённое в человека.
Ей пришлось сразиться с тем жрецом и уничтожить источник проклятия — глиняный сосуд, где он выращивал своё Гу . Только после этого смерть отступила от деревни.
Вернувшись в настоящее, Тан Лань с ужасом осознала: императора поразило не просто ядовитое вещество. Его убили с помощью Гу. Это меняло всё. Это означало, что убийца — не просто придворный интриган, а могущественный практик тёмных искусств. И это объясняло, почему яд был таким необычным и почему его действие было столь специфическим.
Императрица, объявляя о «заговоре», даже не подозревала (или делала вид?), что разоблачение истинной причины смерти может привести к куда более страшным открытиям, чем просто политический заговор. Тан Лань понимала — чтобы найти убийцу, ей придётся снова вспомнить всё, чему её учили в прошлой жизни, и войти в мир, где правят не законы двора, а законы магии и тьмы.
По субъективным ощущениям, в этом аду прошло около двух часов. Тело императора уже унесли на носилках, покрытое золотой парчой, — унесли с той же церемониальной медлительностью, с какой он входил, но теперь под аккомпанемент не музыки, а гробового молчания. Воздух в зале стал спёртым, пропитанным потом страха и усталости. Знатные гости, измотанные стоянием и нервным напряжением, тихо перешёптывались или просто безучастно смотрели в пол, покорно ожидая, когда унизительные обыски наконец закончатся и их отпустят по своим покоям.
Тан Лань сидела на своём троне, откинувшись на спинку, с видом царственной скучающей кошки. Её взгляд, полный холодной иронии, скользил то наИмператрицу, которая с театральным трагизмом прикладывала платочек к сухим глазам и вздыхала, делая вид, что сокрушается по «безвременно ушедшему супругу». Каждое её движение было отточенным, рассчитанным на публику, но за ним не было ни капли настоящего горя — лишь удовлетворение от хорошо разыгранной роли.
Потом взгляд Тан Лань переходил на Мэйлинь. Та, в своём ослепительном церемониальном наряде, который теперь выглядел зловещим пародийным костюмом, прильнула к матери, изображая преданную дочь, утешающую скорбящую родительницу. Она гладила руку Императрицы, её лицо было искажено гримасой наигранной печали, но в глазах, как и всегда, плясал дикий, ненасытный огонёк властолюбия.
Вся эта сцена была настолько нелепой, фальшивой и наигранной, что Тан Лань не выдержала и с тихим презрительным вздохом закатила глаза. Это был цирк, а они — клоуны, пляшущие на костях только что убитого человека.
И лишь одно лицо в этой семье привлекало её внимание без насмешки. Тан Сяофэн. Та сидела, сгорбившись, в стороне, её плечи тихо вздрагивали. Крупные, настоящие слёзы катились по её бледным щекам, оставляя мокрые дорожки на дорогой пудре. Она не пыталась ничего изображать. Её отчаяние было искренним, идущим из самой глубины запуганной, одинокой души. Возможно, она плакала не столько по отцу, с которым её едва ли связывали тёплые чувства, сколько по своей окончательно рухнувшей, и без того призрачной, надежде на спокойную жизнь. В эти слёзы Тан Лань верила. Они были единственной подлинной вещью во всём этом фарсе.
Тан Лань сидела, погружённая в свои мрачные мысли, как вдруг её периферийное зрение уловило движение. На резном подлокотнике соседнего, пустующего теперь тронного кресла, устроился крупный, глянцево-чёрный ворон. Птица сидела неестественно неподвижно, её блестящие бусины-глаза были пристально устремлены на неё.
Тан Лань встрепенулась не от самого вида птицы — при дворе хватало и не таких диковин. Её встревожила та аура, что исходила от пернатого гостя. Это была та самая, знакомая ей теперь, демоническая ци — не грубая и яростная, как у Сянлю, а более тонкая, скрытная, но оттого не менее отталкивающая. Она видела подобный энергетический след совсем недавно — вокруг того самого безликого стража Мэйлинь.
Проклятая птица-шпион, — мгновенно пронеслось в её голове. Принадлежит Императрице или её дочери. Подслушивает. Следит.
Мысль о том, что за каждым её движением, каждым вздохом наблюдают через глаза этой твари, вызвала в ней волну холодного гнева. Без раздумий, движимая инстинктом Снежи, она сделала крошечное, почти незаметное движение пальцами, сложенными на коленях.
Между её
